Угол покоя

Стегнер Уоллес

– Сюзан, а вы были когда-нибудь в шахте?

– Никогда.

Она перевела взгляд на мистера Кендалла – тот смотрел на Оливера и Трегонинга, которые беседовали в помещении. Кендалл повернул голову, и глаза Сюзан отскочили от его бесстрастного лица, словно камешки от скалы. Из-за него-то она и не спускалась ни разу в шахту. Женщинам, он считал, там не место. Шахты предназначены для добычи руды.

– Может быть, это даст вам что-нибудь интересное для вашего очерка?

На лице мистера Кендалла было так отчетливо все написано, что она повернулась к Оливеру. Он перестал говорить с Трегонингом – стоял и слушал, внешне такой же бесстрастный, как управляющий.

Если его зять и управляющий в чем-то не согласны, ему лучше не встревать. Она понимала это.

– Я там буду мешать, – сказала она. – Да и рисовальных принадлежностей у меня с собой нет.

– А пополнить лексикон? – спросил мистер Прагер.

– Прошу прощения, не поняла?

– Я не имел в виду, что вы могли бы там рисовать. Там слишком темно. Я хотел сказать, что это может дать вам материал, полезный для самого очерка. – На нем была холщовая куртка, карманы оттопыривались – казалось, собрался лежать в засидке на уток, а не осматривать рудное тело, внушающее сомнения. Он спросил: – Оливер, вы не думаете, что жене инженера следует хотя бы раз спуститься вниз – просто чтобы проникнуться еще большей симпатией?

Чуть заметно улыбаясь, приглядываясь к выражениям сразу трех лиц, Оливер вышел из постройки.

– Я, конечно же, не против, если мистер Кендалл не возражает.

– Значит, решено, – сказал Прагер. – И ради семейного взаимопонимания, и ради искусства. Ведь вы не будете возражать, Кендалл?

– Не буду, – ответил мистер Кендалл. Он сказал это без промедления и даже не без сердечности, но Сюзан, с содроганием подставляя голову, чтобы мистер Прагер водрузил на нее шахтерскую шляпу (боже мой, на каких она побывала головах!), обратила внимание на бдительные глаза управляющего и на его губы, сомкнутые нарочито приятным образом. Все же, если он это не одобряет, он не может отыграться на Оливере, ведь все затеял мистер Прагер, а он не только влиятельный специалист по горному делу, но и один из начальников мистера Кендалла.

Ей было жаль, что она не может относиться к мистеру Кендаллу лучше, он и его жена всячески старались проявлять дружелюбие, и он дал Оливеру все возможности хорошо себя зарекомендовать. Всего неделю назад он освободил Оливера от маркшейдерских работ, от которых он устал, и перевел на шахтное строительство, где он мог показать свою изобретательность. Ничего, если вдуматься, кроме доброго отношения вот уже почти год. И все-таки у нее не получалось по-настоящему к нему расположиться, и она не знала человека, у которого получалось бы. Какой-то малости не хватало ему, чтобы быть джентльменом, но не хватало фатально.

Мистер Прагер заправлял ей волосы под шляпу.

– Мы же не хотим вас подпаливать. Без волос вы потеряете половину обаяния.

Ощупывая кромку незнакомого головного убора с гнездом для свечи, она вдруг пришла в смятение.

– А ребенок-то! Мы надолго туда?

– На час, не больше, – ответил Оливер. – Если мы только в этот забой на глубине четыреста.

– Только в этот, – сказал Прагер. Кендалл молча кивнул.

– Можно тогда отвезти его домой, – сказала Сюзан, обращаясь к Мэриан Праус, и позволила Прагеру помочь ей войти в клеть. Клеть шевельнулась под ее весом, жалобно простонав чем-то железным. Как птичья клетка висит на веревочке, она была подвешена на тросе над немыслимой глубиной: эта шахта уходила вниз на шестьсот футов, а были и вдвое глубже.

Управляющий зажег свою свечу и снова надел шляпу.

– Можно, Трегонинг, – сказал он.

Звякнул колокол, пыхнул пар, пол пошел вниз, медленно свет

сделался серым, еще серее, сумрак, темнота. Цепляясь за руку Оливера, Сюзан запрокинула лицо и стала смотреть вдоль троса на сужающийся квадрат дневного света, слепо глядевшего им вслед. Ей хотелось увидеть звезды, которые, она знала, и днем видны из глубоких колодцев, но звезд не было. Прошло несколько секунд, прежде чем она сообразила, что смотрит не на небо, а на крышу надшахтной постройки.

Квадрат стал уже совсем тусклым и маленьким, воздух был теплый, сырой, и пахло креозотом. Она почувствовала, что дышит ртом. Под колеблющимся светом свечи на шляпе управляющего вверх тянулась полоса желтоватой породы. Чем глубже они погружались, тем уже казалась шахта, стены норовили сомкнуться, стиснуть хрупкую клеть. Если что-нибудь подастся, рухнет, они все будут вдавлены в каменную толщу, будто окаменелости.

– Все хорошо? – спросил Оливер.

Сплошная тень, он с высоты своего роста, наверно, смотрел на нее; почему-то она чувствовала, что он улыбается. Он теснее прижал к себе локтем ее ладонь.

– Разумеется, все с ней в лучшем виде, – сказал Прагер. – Она крепкого десятка. Не из тех дамочек, что взвизгивают.

– Я не смею, – пролепетала Сюзан. – Если взвизгну, то буду визжать без остановки.

Их смех успокоил ее. Для них этот спуск в Аид был как по лестнице сойти с этажа на этаж.

Пламя единственной свечи подрагивало, их тени скользили по плывущему вверх камню. Потом камень сменили доски, клеть качнулась, зацепившись за что-то, Сюзан обмерла, клеть высвободилась, продребезжала мимо какого-то препятствия. Открылась широкая дыра в стене, тускло высвеченная из кромешного мрака, и в ней она увидела полную руды вагонетку, рядом стоял мужчина, но все это уже, скользя, уходило из глаз, полуувиденное.

– Здорово, Томми! – сказал Оливер медленно уплывающему призраку. – Мы дальше, на четыреста. Подожди маленько.

Дыра уже закрылась, призрак стерся, начиная с головы. Чумазое лицо, белки глаз, желтое пятно света, темное туловище, темные ноги, вагонетка – все исчезло. Вместо досок опять мокрый камень.

– Вот была натура для вашего карандаша, – сказал Конрад Прагер.

– Скорее для кисти Рембрандта.

Ее сердце все еще испуганно стучало из-за качнувшейся клети; нежданная встреча повергла ее в дрожь. Как будто в доме распахнулась ставня и на ужасный миг внутрь заглянуло дикое лицо, а затем вновь кануло в свою черноту. Жутко было подумать, что вся изрытая гора кишит такими людьми, как этот. Под ее ногами, когда она ходила наверху, под ее табуреткой и зонтиком, когда она рисовала, под верандой, когда она качала младенца, подобные ему существа махали кайлами, бурили скважины, гребли лопатами, толкали вагонетки, опускались в клетях еще глубже, чем она, пробирались ощупью по темным выработкам с муравьиной энергией. От этой мысли по рукам поползли мурашки; словно она вдруг обнаружила, что ее кровеносные сосуды полны крохотных, деловитых, видимых глазу вредителей.

Еще одна дощатая стенка, еще один проход, на этот раз пустой, только с уходящими в глубину рельсами – с парой радиусов, вырезанных из темноты, исчезающих задолго до неведомого центра, к которому их протянули. Отверстие закрылось, они опускались глубже, клеть стонала. Желтоватый камень кончился, теперь пошли мокрые черные поверхности, дававшие зеленоватые отблески.

– Тут начался серпентинит, – сказал Оливер Прагеру.

Ниже, ниже. Воздух все больше давил. Стойкий запах креозота напомнил ей лечебную бензойную настойку, которой она дышала через трубочку.