Удиви меня
Шрифт:
— Сережа, ну, пожалуйста, — хватаюсь за его руку, упрашивая как маленькая девочка. — Ну я не буду мешать, просто посижу в стороне. Я же его тоже веду полтора месяца, почему не могу присутствовать на консилиуме?
— Потому что тебе там нечего делать. Исход консилиума ясен задолго до его начала. Бабульку уже вскрывают, а ты еще тут. Что, все, любовь к трупам прошла? — насмешливо бросает Алмазов, хотя знаю, что ему сейчас совершенно не до смеха.
— Не смешно. И ее вскрывают через пять минут. Ну, Сережа.
— Я сказал — нет. Накаркала ее кончину — вот и иди.
— Ну, Сережа.
— Три подряд
Впервые в жизни стою в морге с похоронным лицом. Я и так знаю от чего умерла бабулька. Старость — ее диагноз. Вот и все. Вместо того, чтобы быть с Алмазовым на консилиуме, я стою и смотрю на то, как вскрывают мумию. К счастью, длится это недолго. Хотя все равно я уже пропустила все, что хотела. Иду медленно, не особо смотря под ноги, проще говоря — считаю ворон по сторонам. Сегодня хотя бы не душно, один единственный плюс. Подхожу к запасному выходу и тут же натыкаюсь на Измайлова. Худой, бледный и изможденный стоит чуть сгорбившись, опираясь о каменную стену и курит. Снова курит. Ну как так можно?
— Зачем вы это делаете?
— А ты зачем ешь?
— Причем тут это? Я про вашу сигарету. У вас одышка, а этим вы только все усугубляете.
— И я про нее. Ты ешь потому что тебе это жизненно необходимо, а я курю потому что это меня отвлекает и насыщает. Точно так же, как и тебя еда, — я уже не реагирую на его «ты», некогда крайне раздражавшее меня. Раздражает уже только его нелюбовь к себе. — Я сдохну со дня на день, неужели ты думаешь, что в угоду кому-то брошу то, что приносит мне удовольствие?
— Вы должны сделать это для себя. У вас молодой организм, вы вспомните себя еще два месяца назад. Это же небо и земля.
— Точно, как раз будет земля пухом и небо, — не раздумывая, говорит в ответ.
— Может не сейчас, но вам смогут одобрить операцию.
— А я думал ты умнее, — закатывает глаза, хватаясь за бок. — И циничнее. А на деле оказалась дура дурой.
— Я знаю, что вы сейчас делаете. Хотите меня уколоть и обидеть. Может это и справедливо, учитывая то, как пренебрежительно я повела себя с вами при первом знакомстве. Но я, в отличие от вас, способна признать свои ошибки. И уж точно не дурнее других. Мой врачебный цинизм никуда не делся, но и отрицать возможность операции — не могу. У вас же есть дочь. Неужели вам не хочется увидеть, как она растет? Ведь должен быть какой-то стимул. Вас совсем не трогает то, что ваш папа почти поселился здесь? Его знает уже каждый медработник. А вы все равно делаете все, чтобы себе навредить.
— Я делаю все, чтобы мои последние дни прошли на моих ногах и с тем, к чему я привык и что люблю. А моим родителям будет куда проще избавиться от всего этого дерьма. Иди куда шла, хорошо?
— Пойдемте вместе на отделение. Вы же уже покурили.
— А теперь я дышу свежим воздухом, компенсирую, так сказать, — горько усмехается, отталкиваясь от стены. Тянется одной рукой к двери и открывает ее мне, указывая глазами. — Иди.
Глава 45
Паршиво. Именно таким словом я бы охарактеризовала то, как я себя чувствую. И вроде бы не произошло ничего такого, чего не было раньше, но почему-то очень гадко на душе. Воодушевилась я только тогда, когда поднявшись на отделение, по какому-то счастливому случаю, узнала, что консилиум еще
В ординаторскую зашла с каменным лицом, мол так и должно быть, я тут важная персона, которая слегка опоздала. То ли мое уверенное поведение, то ли наглый вид, но меня даже никто не спросил и не пристыдил. Вероятнее всего, по причине явных споров.
— А я согласна с Сергеем Александровичем. Вся проводимая антибиотикотерапия просто не имеет смысла. Если вы сейчас возьмете его на операцию, уважаемые кардиохирурги, — саркастически замечает начмед, чем добавляет себе в моих глазах десять баллов. — У него хотя бы появится шанс. А вот это вот все — как мертвому припарка.
— И вы туда же, Елена Николаевна. Ладно, Сергей Александрович у нас мыслит столь примитивно в силу молодого возраста. Ну вы-то куда? Ну возьмем мы его, а дальше что? Он помрет раньше, чем мы введем его в наркоз. Мы даже тупо операцию не начнем. У нас и так лимит посмертников превышен, а год еще не закончился. Нам и без того всю рухлядь везут, давайте добровольно добавим еще одного в список. Вы уж определитесь, то у нас показатели хуже всех, за которые вы нас как раз по голове не гладите, и тут же мы же должны кому-то там подарить псевдошанс. Давайте не будем вдаваться в эмоции. Да, жалко, да, молодой. Но давайте включим головы. Никакая больница его добровольно на операцию не возьмет. Никому не хочется портить себе показатели. Продолжайте консервативное лечение. Собственно, все. Вас здесь только двое — за оперативное лечение. И вы, Елена Николаевна, вместе с Сергеем Александровичем не кардиохирурги. Думаю, на этом можем закончить. Мы сейчас все оформим документально, вместе со всеми рекомендациями, хотя нового мы там ничего не напишем. Ну если кто-то хочет высказаться еще, пожалуйста, высказывайтесь.
Урод губошлепский! Мерзкий, противный, жирный рыжий хрен! Возможно, сейчас я осознаю, что я и есть та самая истеричка, от которой я мысленно шарахаюсь, но молчать становится все труднее и труднее. Мало того, что этот козел против всего, так еще и Алмазова обозвал фактически примитивным тупицей. Скотина. Кажется, я издала вслух какой-то звук и только лишь взгляд Сережи в мою сторону заставил меня закрыть рот. Никогда он так на меня не смотрел. И эти качки головой, мол вякнешь — прибью потом, действуют весьма отрезвляюще.
— Ну нет, вот и отлично. Мы сейчас все напишем, а так продолжайте антибиотикотерапию.
Продолжать уже мало что значащее консервативное лечение больше не пришлось. Измайлов ушел, а фактически сбежал из больницы вечером этого же дня. Ожидала ли я такого? Вряд ли. Как и то, что через два дня отец привезет его снова, только уже без сознания и не к нам в отделение, а в реанимацию. А еще через два дня он отправится туда, куда напророчил в наш последний с ним разговор, так и не приходя в сознание.
А ведь еще пять дней назад я считала, что было паршиво. Эх, как я ошибалась. Паршиво на душе именно сейчас. Тогда всего лишь легкая разминка. Ненавижу пятницу. Вот просто ненавижу. И ненависть к этому паршивому дню недели еще больше подкрепилась. Сейчас Сережа доставит меня до дома, а потом поедет к родственникам. Как же все это меня бесит, черт возьми.
— А приготовь сегодня штрудель, — неожиданно произносит Сережа, сворачивая совсем не в сторону моего дома. Кажется, я слюной подавилась, от осознания того, что он не везет меня домой, стало быть, и не поедет ни к какой сестрице. Вот только штрудель, блин.