Учитель
Шрифт:
Больно.
Она намеренно оставила примерно четыре дюйма, чтобы я попыталась протиснуться. Я могла бы обойти с другой стороны, но для этого пришлось бы спуститься по всем ступенькам, по которым я только что поднялась, и подняться по другой лестнице, что кажется немного нелепым, учитывая, что я почти наверху. И там же не человек сидит. Просто гребаный рюкзак. Поэтому, пока Кензи болтает с подружками, я пытаюсь протиснуться мимо ее кожаной сумки.
– Прости!
Голос Кензи останавливает меня на полушаге. Она смотрит на меня своими большими голубыми глазами в обрамлении
– Извини, – бормочу я. – Я просто пыталась пройти.
Кензи хлопает длинными ресницами.
– Как думаешь, ты могла бы не наступать на мой рюкзак?
Подружки Кензи наблюдают за нашим взаимодействием и хихикают. Кензи могла бы сдвинуть рюкзак или вообще убрать его со ступенек, чтобы я могла пройти. Но она не сделает этого, и это почему–то чертовски забавно для них всех. На секунду я встречаюсь взглядом с Хадсоном, и он быстро опускает глаза на свои грязные кеды. Он так делает последние полгода. Избегает меня. Притворяется, будто не был моим лучшим другом с начальной школы.
На секунду я представляю вселенную, в которой я могла бы противостоять такой девушке, как Кензи Монтгомери. Где я могла бы наступить на ее дурацкий рюкзак с розовым пушистым помпоном и плюнуть ей: «И что ты сделаешь?»
Никто никогда не перечит Кензи. Но я могла бы. Мне нечего терять.
Но вместо этого я бормочу извинения и спускаюсь по ступенькам, чтобы найти другой вход в школу. Как и все остальные, я уступаю Кензи. Потому что правда в том, что как бы плохо ни было сейчас, всегда может стать хуже.
Глава 3.
Ева
Я даже не осознавала, как сильно у меня стучит в висках, пока не сделала первый глоток кофе.
У меня есть около десяти минут до того, как нужно идти в класс, и я провожу это время в учительской, сидя с моей ближайшей подругой Шелби и приходя в себя. Нейт уже ушел в свой кабинет. Он взял кофе с собой, затем чмокнул меня в щеку – первый из трех ежедневных поцелуев.
– Ну как прошло лето? – спрашивает Шелби, будто мы не переписывались без остановки с Дня независимости.
– Неплохо. – Большую его часть я преподавала в летней школе. Когда–то я думала, что, став учителем, буду классно проводить летние каникулы, но вышло иначе. – А у тебя?
– Изумительно. – Шелби вздыхает, скрещивая ноги. На ней те же серые туфли Nine West, что были в последний учебный день. Я уже знаю, что почти все лето она провела на Кейп–Коде со своим мужем – технологическим гением – и трехлетним сыном. Ее идеально бронзовая кожа выдает
– Это полезно для него, – говорю я, хотя что я понимаю?
Шелби делает долгий глоток из своего пластикового стаканчика с кофе, оставляя на нем отпечаток красной помады.
– Нейт отлично выглядит. Он все лето качался или что?
– Вероятно. – Этим летом Нейт вел театральную программу для детей в старшей школе. У него нет диплома по театральному искусству, но он посещал занятия в колледже и, более того, у него природный талант. В другой жизни Нейт мог бы стать следующим Брэдом Питтом. А в те дни, когда он не работал, он спускался в подвал заниматься с весами. Полагаю, он не хочет, чтобы что–то ставило под угрозу его шансы быть самым горячим учителем школы Касхэм второй год подряд. – Он очень увлечен фитнесом.
– Хотела бы я, чтобы Джастин чувствовал то же самое, – смеется она. – Ему всего тридцать шесть, а у него уже появляется пузо!
Интересно, сколько раз в день Джастин целует Шелби. Занимаются ли они сексом чаще раза в месяц. Интересно, лежит ли она ночью рядом с ним в постели и желает ли быть замужем за кем–то другим или вообще ни за кем. Хотела бы я спросить ее. Я была замужем только за Нейтом – может, эти чувства есть в каждом браке. Может, это нормально.
– Ты видела Арта? – спрашиваю я вместо этого.
Улыбка исчезает с лица Шелби.
– Нет. Он уволился, очевидно. И я слышала, он не может найти другую работу учителя.
До весны Артур Таттл преподавал математику в школе Касхэм и был одним из самых любимых учителей. Когда я только начинала здесь работать после магистратуры, он взял меня под свое крыло. Но это было в духе Арта. Он был искренне самым добрым человеком, которого я когда–либо встречала, всегда готовый сказать ободряющее слово или угостить знаменитыми брауни своей жены. И каждый год на школьной рождественской вечеринке Арт наряжался Санта–Клаусом, потому что даже без красного костюма он был вылитый Санта.
А теперь он разбит.
– Интересно, как у них с Маршей дела, – бормочу я.
– И с детьми, – добавляет она. – Двое в колледже сейчас, да?
Я морщусь, думая о сыновьях Арта. Часть меня хочет попытаться помочь ему деньгами, но он никогда не примет их, да и у нас самих немного остается после наших внушительных ипотечных платежей. Плюс Нейт хочет откладывать на ребенка, которого у нас никогда не будет.
– Это так несправедливо, – бормочу я. – Он не сделал ничего плохого, а она...
Тонкие брови Шелби взлетают вверх.
– Мы не знаем этого наверняка.
Я пытаюсь скрыть раздражение, сделав еще глоток кофе. Толку от ссоры с Шелби не будет, особенно так рано утром. В любом случае, вот почему Арту пришлось уволиться. Неважно, что случилось или не случилось. Важно только то, что родители звонили директору и говорили, что не доверяют этому мужчине находиться рядом с их детьми. Арту – самому доброму человеку на свете, у которого не было ни одной злой косточки в теле – больше нельзя было доверять.