Учитель-психопат
Шрифт:
— Раз, раз, раз, два, раз… Афанасий Арсеньевич, можете начинать. Прием.
С виду интеллигентный, Мусин на поверку оказался обыкновенным деревенским мужичком. Как он сам рассказал, до войны и после работал в колхозе, а когда стал стареть и получил инвалидность, перебрался в город к дочери.
В своем повествовании он часть оправдывался, что рассказывать ему особо нечего: жил, работал, воевал, был в Берлине, женился, растил детей, ранений не имел, после войны единственного выжившего брата репрессировали (так и сгинул он неизвестно где в Сибири), а самого Мусина
Мегафон выплюнул искаженный готовский голос:
— Тш, тш, тш, — имитировал Готов радиопомехи, — прием, прием, как слышно? Слышу Вас хорошо. Добро. Афанасий Арсеньевич, так дело не пойдет. Вы нам про войну что-нибудь. Про сражения, подвиги. Ребята, ну, помогайте ему, задавайте наводящие.
Старшеклассников веселили выходки историка, но сейчас смеяться они себе не позволили. Все-таки не девятый класс с восемьюдесятью процентами потенциальных пэтэушников, а взрослые люди, что готовятся к поступлению в ВУЗы, и глумление над ветераном не в их жизненных принципах.
Антон Бондарев первым задал вопрос:
— За что Вы получили орден Красной звезды?
— А-а? — не расслышал ветеран.
— Он спрашивает, за что орден Красной звезды дали, — посредством усилителя пояснил Готов. — Прием.
— Это, сынок, за Сталинград и не только… Снайпером я в войну был… ну, так вот, а орден потом дали… перед концом, когда к Берлину подходили. Снайперы, которые со мной служили, каждого убитого фашиста зарубкой на прикладе помечали. А я-то уж больно не хотел винтовку-то портить и счет-то вел: на руке ножом царапал…
Мусин задрал рукав и показал множество маленьких шрамов на морщинистой руке.
— Царапну, бывало, и спиртом из фляжки полью, приклад не испорчу. Всю войну так и царапал. А под Берлином стояли и с однополчанином искупаться решили. Вода еще холодная была… искупались, значит, стоим, сохнем… глядь, офицеры, не из нашей части, идут и генерал с ними, тоже, видать, искупаться пришли, или руки помыть, или еще чего, леший их разбери… Вот… а генерал как заорет по матери: че вы здесь делаете, с минуты на минуту выступать?! Трибуналом пугал. А мы голые стоим перед генералом и лыбу давим. Страх за войну весь растеряли, а еще чувствуем: войне конец скоро. Уже не страх, а азарт какой-то: всю войну прошли, обидно было б умереть в самом конце. Генерал поостыл, значит, и тоже засмеялся. Разговорились. Нормальный мужик оказался. А одеваться когда стали, он шрамики-то и заметил. Спросил: че почем. Я рассказал все, как есть, а он взял мою руку и молчит, и молчит. После говорит офицерам: «Не знаю как, но чтобы к вечеру орден ему за любовь к русскому оружию». А отечественной войны орден после победы дали…
— Поучительно, — заметил Готов. — Еще вопросы?
Оглушительная сирена заставила всех вздрогнуть. От неожиданности Готов швырнул мегафон на парту и, осознав, что произошло, заржал:
— Извиняюсь, не на ту кнопку нажал.
Старшеклассники повеселели. Далеко сидящие друг от друга глазами и кивками обзывали меж собой учителя разными нехорошими словами.
Прыжок
Трусцой наматывающие круги по школьному стадиону девушки с визгом разбежались после того, как орущий учитель истории вклинился в их толпу и стал хватать школьниц за различные части тела.
Лукиных принимал у юношей «прыжки в длину». Услышав вопли слабой половины класса, он шутя погрозил Готову кулаком:
— Рудольф Вениаминович, перестань хулиганить. Иди лучше попрыгай с нами.
— Я не в форме, — сказал Готов, щелчком удаляя с пиджака пылинки.
— Ничего не знаю! Приготовиться! — смеясь, скомандовал физрук.
Готов снял пиджак и повесил на плечи одного из старшеклассников:
— Если с ним что-то случится, тебе непоздоровится, тебе поболезнится. Сделай на своем носу хорошую зарубку.
Готов встал в начало дорожки для разбега, похлестал себя по щекам, фыркнул и сорвался с места. Оттолкнувшись от доски, он с воплем полетел, болтая ногами в воздухе, и плюхнулся в песок.
— Ого! — воскликнул Лукиных. — Четыре пятьдесят. Ну, ты даешь!
— Не такой уж я книжный червь, как кажется, — отряхивал брюки от песка Готов. — В свое время был членом сборной страны среди юниоров. Личный рекорд — десять двадцать семь.
— Михаил Николаевич, мы пойдем? — спросил один из школьников. — Уже одиннадцать, нам еще переодеться надо.
— Добро, — согласился физрук. — Там на столе журнал возьми. Кузьминых, ты куда поперся, пиджак отдай Рудольфу Вениаминовичу.
Одеваясь, Готов ощупал пиджак.
— Подозрительный ты, — усмехнулся Лукиных. — Не бойся, Кузьминых чужого не возьмет. Я этого парня знаю.
— Меры предосторожности, — веско заметил Готов. — Взять он, конечно, ничего не возьмет, потому что карманы пустые, а вот подложить что-нибудь компрометирующее запросто. Фотографии, носовой платок со следами крови потерпевшего, гильзы, нож или, упаси Господь, жучка.
Скручивая рулетку, Лукиных оценивающе уставился на Готова:
— В длину ты хорошо прыгаешь, а с парашютом хотел бы?
— Да, хоть с пудовой гирей, — выпалил Готов. — Размяться только хорошенько… думаю, метров на пять прыгнул бы… Когда готовился к чемпионату, прыгал с рюкзаком под завязку наполненным металлическими шариками от подшипников…
— Погоди ты! — остановил Лукиных. — Я про прыжки с парашютом говорю. С самолета. Понял?
— Так бы сразу и сказал… Хм… Наверное, хотел бы. Почему не прыгнуть. Жаль, самолета у нас нет и парашютов тоже.
— Могу устроить, — предложил Лукиных. — Не очень дорого. В соседнем районе воинская часть есть — десантники. По субботам и воскресеньям прыжки для всех желающих. Платные. Я три раза прыгал. Здорово. Соглашайся.
— Это не страшно? — засомневался Готов. — Вдруг парашют не раскроется, и я костьми сбрякаю.
— Все будет в порядке, — пообещал Лукиных. — Совершенно безопасно. Парашюты учебные. Все меры предосторожности. Даже если за кольцо забудешь дернуть, он сам автоматически раскроется. На аэродроме пройдешь инструктаж, заплатишь деньги и вперед.