Училка
Шрифт:
— Почему с такой ненавистью?
— Провоцируешь ненависть, наверно. Ну ладно, кто тебя ненавидит, скажи мне.
— Громовский.
— Да брось! — Нецербер махнула большой рукой. — Ерунда какая! Что ты ему сделала?
— Вот. О чем и речь. Как я вошла, так и ненавидит, с первой секунды. И Кирилл Селиверстов ненавидит.
— Не Будковский? — уточнила Роза.
— Нет, не Будковский. Будковский безобразничает, мешает уроку, но ненависти нет. А Кирилл…
— Так, а еще кто?
— Еще… В пятом — никто, а в восьмом «В» — Тамарин, разумеется.
— Вот видишь! —
— Вроде того.
— Конечно. Потому что ты презираешь мужчин. Ты — главная женщина.
— А ты — нет?
— Я? — Нецербер как будто удивилась.
— Да. Ты. Ты же — вообще самая главная. А тебя ведь они не ненавидят.
— Да, они меня любят. И уважают. — Роза смотрела на меня совершенно непроницаемыми глазами. — Только подписи в прошлом году ходили по квартирам собирать, чтобы меня уволили.
— За что?!
— А! — она махнула рукой. — Якобы за несправедливость. Просто я одну девочку перестала замечать. Понимаешь? Не унижала, не обзывала, не занижала оценки. Не видела, и всё. И у нее аж все закипело в голове от этого. Подговорила своего юношу, а он — друзей. Вот и пошли по квартирам.
— Почему по квартирам, не понимаю?
— А что, в школе ходить? — улыбнулась Роза. — В школе я хожу по коридорам. Нормально застегнись! — громко крикнула она кому-то. — Я тебе еще утром сказала! И волосы причеши, на дикобраза похож! Что за мода такая у них, не знаешь? Мальчики просто все как дебилы с этими вздыбленными прическами.
— У меня Никитос тоже так ходит, — вздохнула я. — Башка перевязана, половину волос пришлось сбрить, а из оставшихся Настька ему начёс утром делает и лаком брызгает. Пробовала запрещать, так она его в школе причесывала, лак с собой носила.
— Ага, — невнимательно сказала Роза и похлопала меня по плечу, глядя уже в другую сторону. — Так что хочешь — приходи. Но все равно ты так ничего не поймешь. У меня все сидят тихо, не вякают, не блеют.
— Но почему, Роза? Двоек боятся?
Роза пожала плечами.
— У меня успеваемость хорошая. Нет. Уважают. Я же тебе сказала. Аня! Ты в школе сколько? Три недели? И пришла такая вся свободная, чужая. Здесь правила, как в любом замкнутом коллективе. Можно, я не буду проводить прямые параллели?
— Чтобы не обижать места заключения?
— Ага, вот-вот, — кивнула Роза. — И язык у тебя, как бритва.
— Так что, если бы я была манной кашей…
— Ты — не манная каша. Ты — чужая, раз. Ты — мужененавистница, два. Ты — обижаешь детей, три.
— Так они…
— Они — это они. Они — дети. Глупые, неразумные. У них нет высшего образования. Они не рожали. Не теряли близких. Их надо всему учить. А ты их высмеиваешь и унижаешь. Они это сразу чувствуют, им не нужно для этого провести с тобой год. С первой минуты чувствуют, кто ты и что. Не знаю, как это происходит. И они вынесли тебе приговор.
— Мне уходить из школы?
— Ты что? — вполне искренне удивилась Роза. — Зачем? Заставь их относиться к себе по-другому. Если тебе это нужно,
— Роза, да что за история-то, в самом деле! Мальчик растоптал мой телефон, которым я записывала его мат на уроке, а потом его мама сбила Никитоса, не зная, что это мой сын, вот и всё! В темных очках ехала вечером, да по тротуару…
— Так-то оно так… Да не так! Дети про тот случай на уроке не так говорят. Не знаю, будем разбираться. Хорошо бы тебе найти подход к Громовскому.
— Он — урод.
— Вот видишь! — всплеснула Роза руками. — Что и требовалось доказать. Ты пока не справляешься. У меня — уродов — нет. Понимаешь? У меня на уроке все послушные, вежливые, вышколенные дети. Делают домашнее задание. Не отвлекаются на посторонние темы и предметы.
— Но — как?
Роза улыбнулась:
— С этого надо было начинать. Ты бы видела себя, когда ты пришла к нам. Все — дерьмо. Одна ты — умная, свободная, со скуки решила пойти в школу поработать. В любой момент можешь уйти. Ничего не боишься, всех отбреешь. А вот и нет!
— Ладно.
Мне давно уже было нехорошо от разговора с Розой. Я понимала, что она права. Мне не хотелось признавать ее правоту. И я не понимала, как так получается. Я пришла в школу с простыми человеческими мерками, но они здесь не срабатывают. Не получается. Нужно что-то другое. Но что? И потом, я не хочу ничего в себе менять — ни принципы свои, ни мерки. Так меня воспитали родители, так меня воспитала жизнь.
— Не согласна, вижу, — констатировала Роза. — А может, ты и на верном пути. И мы здесь все заскорузли. И ты пришла, чтобы всё взорвать. Попробуй.
— Да я… Я литературу пришла преподавать и русский язык!
— Вот и преподавай, — прищурилась Роза. — Попробуй неделю не преподавать нравственность, даже в своем классе. Потом мне расскажешь, что из этого вышло. Козлов! Ко мне подойди! Ничего там не прячь, что было в руках, с тем и подойди! Давай-давай, смелее, Козлов!
Я смотрела, как высокий, нелепый, качающийся в разные стороны от своего собственного роста, к которому он пока не привык, старшеклассник шел к Розе, держа в руке какой-то предмет.
— Что это? — спросила я Розу тихо.
— Трубка. Курительные смеси курят. Трубка не его.
— Ты все уже знаешь?
Роза долгим взглядом посмотрела на меня.
— Аня, тебе очень повезло, что ты пришла именно в эту школу, и что здесь у тебя есть такие старшие товарищи, как я.
Я не стала напоминать Нецерберу, что старше — я, на год или даже на два. Тем более что это не так. Старше я была в детстве. А сейчас старше Роза. На все те годы, что она преподает в школе.
После того как Громовская сбила Никитоса, я ее сына не видела. Дни неслись, как в карусели, урок за уроком, я попыталась вспомнить — а что, в одиннадцатом «А» у меня урока не было? Да нет, вроде был. А видела ли я Илюшу, от которого столько неприятностей? Если и видела, то не заметила. Скорее всего, его не было на уроке. Потому что, когда он наконец появился, я это сразу ощутила.