Ученик колдуньи
Шрифт:
— Годы охоты за диковинками, годы возни с капризными экземплярами, годы выращивания монстров из мальков и икринок, — тихо прокомментировал Айхе, впечатленный размахом побоища, унесшего жизни почти всех морских питомцев. — И вот печальный результат.
— Не удивительно, что ведьма помешалась от горя, — подавленно согласилась Гвендолин. — Твари были хоть и препротивные, но живые. Кто же виноват, что природа их такими создала.
— Жалеешь монстров? — Айхе кивком указал на чешуйчатого ящера, определенно юрского периода, перегородившего проход между обломками стен. Израненная стеклом рептилия еще дышала: в ее пасти пузырилась кровавая пена.
Гвендолин
— Кагайя наверняка там, — шепотом произнес Айхе, ткнув пальцем вверх.
— Согласна.
Вернувшись к лестнице, они вскарабкались на следующий — он же теперь и последний — этаж. Ступени обрывались провалом, за которым начинался уцелевший пол. Айхе перебрался первым: распластался вдоль стены, раскинув руки, и на цыпочках преодолел узкий карниз — благо, хватило пары шагов. Крысенок на его плече пискнул от ужаса и глубже вонзил когти, расцарапав кожу до крови. Айхе зашипел и болезненно сморщился, борясь с искушением стряхнуть незадачливого пассажира на пол. Судя по замешательству, мелькнувшему во взгляде, его посетила соблазнительная идея бросить девочку у лестничного разлома, тем самым оградив ее от рискованного общения с Кагайей. Но Гвендолин уже балансировала на уступе, настырно преодолевая препятствие, — пришлось поймать ее за руку и подтянуть к себе.
Здесь дела обстояли ещё страшнее. В полу зияли дыры, остатки стен щерились, будто гнилые зубы, и из них торчали осколки стекла. А над головой нависли тучи: плотные, сырые, с жутким кровавым оттенком.
Кагайя сидела на опрокинутом стуле посреди развалин бывшего кабинета. Позади нее торчал развороченный огрызок каминного дымохода. Сам камин сохранился лишь отчасти, и на уцелевшей половине мраморной полки Гвендолин разглядела приснопамятную склянку с черным комком внутри: чье-то сердце до сих пор билось…
Перед колдуньей на заваленном книгами полу, среди опрокинутых и разломанных в щепки стеллажей неподвижно лежал мертвый геликаприон, а чуть поодаль — морская гадюка. Гвендолин передернуло от воспоминаний о том, как эти самые зубы-сабли рвали дракона на арене. Тварь, конечно, была не виновата, но смотреть на нее от этого было не легче.
Не замечая ничего вокруг, Кагайя меланхолично выдергивала из волос жемчужные шпильки и бросала их на пол. Царственная осанка, обнаженные плечи, руки с тонкими запястьями и изящными витками браслетов, цепочка с граненым камнем на шее… Богатые шелка некогда изысканного платья насквозь вымокли, почернели и покрылись белесыми разводами грязи. Замысловатая прическа рассыпалась, и пряди невероятно длинных волос кольцами свились на полу. Клочья багрового тумана медленно проплывали над ведьмой, их горький привкус лип к губам.
— Я сама, — не отрывая глаз от тонкого профиля колдуньи, Гвендолин постаралась одной рукой затолкать Айхе обратно за груду стеллажей, откуда тот едва не высунулся. — Просто будь рядом. И, не дожидаясь возражений, шагнула к ведьме.
— Госпожа?
От напряжения в ее теле свело все мышцы, даже такие, о наличии которых она и не подозревала. Язык во рту будто распух и отказался ворочаться, и, по-медвежьи неловко переминаясь с ноги на ногу, Гвендолин вдруг сообразила, что за два-три коротких шажка в сторону колдуньи растеряла не только боевой запал, но и мысли. В голове сделалось неприятно пусто, словно кто-то набил ее мокрой ватой.
Вопреки ожиданиям,
Гвендолин в замешательстве оглянулась на Айхе: тот внимательно следил за бывшей наставницей, явно борясь с искушением заявить о своем присутствии. Надолго его выдержки не хватит, это было очевидно, поэтому Гвендолин собрала в кулак все свое мужество и повторила чуть громче:
— Госпожа?
— Чего тебе? — буркнула Кагайя.
Гвендолин перевела дух. Кажется, почин можно было назвать удачным.
— Разве вы не видите? Прямо над вами воронка хаоса.
— И что?
Гвендолин недоуменно моргнула. Во-первых, ведьма с ней разговаривала. Во-вторых, слушала… и, похоже, слышала.
— Она вот-вот опустится…
— Так беги. Зачем притащилась?
— Я хочу помочь.
— Помочь? — точеное лицо колдуньи вытянулось от изумления. — Ты — мне? — уточнила она и расхохоталась. — А не боишься, что я вытрясу из тебя душу?
— Нет, — соврала Гвендолин, спрятав за спиной дрожащие руки. — Боюсь, что вы не захотите слушать, и тогда все погибнут. Все, — многозначительно подчеркнула она, наблюдая за реакцией.
— Не велика потеря. Какое мне дело…
— И Дориан тоже.
Колдунья ошпарила ее злым взглядом, словно хлестнула плетью по щеке. Обмирая от страха, Гвендолин заставила себя выдержать этот напор, не стушеваться и продолжить непослушными губами:
— Ведь вы его любите.
Вот он, момент истины. Кажется, Гвендолин только что подписала себе смертный приговор. Заподозрить могущественную чародейку, подмявшую под себя полмира, в привязанности к низшему существу, вроде тощего, нелепого алхимика?! И это после того, как ведьма призналась в посягательстве на чувства самого Хозяина Ветров?! Да как ей только в голову взбрело…
— Что ты знаешь о любви, девчонка, — голос ведьмы надломился, сквозь холодную оболочку вдруг прорезалось что-то живое, ранимое.
— Достаточно, — твердо сказала Гвендолин. — Знаю, что любовь — не розовые сопли и не вздохи под луной. Знаю, что любить тяжело, а временами больно и страшно. Знаю, что ради счастья любимого человека сделаешь все на свете, пусть даже он будет счастлив не с тобой.
Должно быть, слова прозвучали убедительно. Плечи у Кагайи неожиданно поникли, и сама она разом ссутулилась. Выдернув последнюю шпильку, сложила бледные руки на коленях. Волосы смоляной волной струились по ее спине, по вороху книг, по кирпичному крошеву разрушенного камина.
— Думаешь, я стану обсуждать это с тобой? — спросила она презрительно.
— Но ведь больше не с кем, — Гвендолин пожала плечами и несмело присела на рухнувшую потолочную балку. Она видела, как колдунья тщетно силится вернуть привычные манеры поведения: резкость, безапелляционность, гневливость и надменность, — вот только горе от гибели морских питомцев, кажется, подкосило ее не на шутку: лишило самообладания, нарушило все мыслимые границы субординации, обессилило и опустошило. Перед Гвендолин вдруг очутилась не жестокая, величавая и мстительная устроительница кровавых состязаний на арене, не страшная колдунья, водившая дружбу с божествами и духами со всего мира. Перед ней сидела измученная, несчастная женщина.