Убийца теней

J.M.

Ни единого стона. Первый священник делает знак палачам. Скрип деревянной машины. По телу Воллета пробегает дрожь - словно отголосок чужой боли. На мгновение в мыслях он почти отождествляет себя со своей жертвой, но не сострадание, а странная приторная слабость переполняет его.

"Он сам во всем виноват", - мелькает в голове. Почему на обычных допросах он признал за собой авторство всех этих кощунственных рукописей, но не подтвердил, что хотел подорвать основы двухбережной веры? Он должен был сознаться, покаяться, отречься, и тогда... тогда он умер бы легко. Но нет, он упорствовал целый год - и в конце концов вынудил применить к нему пытку.

– Покайся... отрекись...
– еще одна попытка. Бесплодная.

Ясно,

чего добивается упрямый еретик. Хочет смутить его, Воллета, душу. Находит в себе силы смотреть в глаза и говорить... Говорить совсем не то, что так жаждет услышать от него первый священник.

Снова кивок палачам. Снова волна дрожи...

Но теперь он хотя бы прикрыл свои невыносимые глаза.

Воллет не знает, что сделал это Талвеон не только потому, что так муку терпеть как будто чуть-чуть легче. Но и потому еще, что не хочет видеть, как обретает окончательную форму одно из темных "облаков", что плавает рядом с первым священником. Это форма чудовищного зверя, невиданной смеси волка, медведя и человека, которой нет имени. Глаза этого существа - потому что из сущности ларв уже становится, вот-вот станет существом - горят темным пламенем, в пасти виднеются длинные изогнутые клыки.

Не удержать на привязи... нет, не удержать, Воллету это не под силу, он поддался. Он убил в себе человеческую душу. И разрывается "пуповина" между человеческой плотью и зверем. Зверь, который в этот момент своего рождения виден - сквозь полуприкрытые ресницы, но все же виден - только одному из находящихся в подвале, просачивается в дверь, немного отворенную из-за духоты, и исчезает.

"Некоторые свободные ларвы, набравшие много силы, способны проходить сквозь стены", - помимо воли всплывает в сознании Талвеона мысль. Даже сейчас его натура, натура исследователя, остается с ним. Прорывается сквозь океан боли... странно. Сквозь страх и боль доходишь до какого-то предела, за которым... снова становишься собой. У всех ли так?

Да, сильные ларвы ну нуждаются в дверях... но этот еще недостаточно силен. Пока у него нет свойства видимости, даже если бы захотел, он не смог бы показаться на глаза людям, не обладающим видуньими способностями. Но он, конечно, не захотел бы. Освободившись, они уходят незаметно, ничем не выдавая обретенного существования. Бывшие хозяева не должны видеть их.

Скоро все изменится, скоро этот зверь накопит много сил. Тогда он станет искать встречи с людьми, со своими жертвами. Только своего создателя, единственного из всех, он будет избегать. Ведь это столкновение может грозить гибелью...

***

– Время визита истекло, - сказал Ярле стражник, направляясь к камере, чтобы запереть вторую, сплошную деверь.

Остались считанные мгновения этого свидания, последние - но так ничего и не решено, встреча с Талвеоном ничем не помогла...

– Что мне делать?
– беззвучно, одними губами спросила Ярла.

– Что должна, - едва слышно откликнулся узник.
– Убить своего зверя.

– Скажи, как можно...
– начала Ярла, но стражник был уже рядом, теперь не произнесешь даже беззвучных слов. Оставалось яростно-умоляюще смотреть на Талвеона, мысленно крича, чтобы он понял недосказанный вопрос и подал хоть какой-то знак. Но он только чуть заметно качнул головой, а в следующий миг непроницаемая дверь заслонила решетку.

7. Промах

Покинув тюрьму, Ярла сообразила, мимолетное сходство с кем она заметила в Талвеоне. Погибший Снорр Гуорн - вот кого напоминал узник. Правда, очень отдаленно. Возможно, если бы с лица Талвеона исчезло одухотворенное выражение, заметное в нем несмотря на изможденность, и если бы во внешности Снорра не начала проглядывать тяжесть, вызванная чрезмерной тягой к грубым развлечениями, их сходство было бы сильнее.

Что ж, это укладывается в существующую картину. Иногда ларв сохраняет отпечаток разума своего бывшего хозяина, часть

его памяти. Зверь, порожденный Воллетом, выбрал себе в жертву человека, немного похожего на того, кого первый священник стремится и не может сломить. А что насчет женщин? Тут никаких подробностей Ярла пока не знает. Впрочем, обе погибшие были светловолосы... Это может что-то значить, а может и нет. В прошлом человека, подобного Воллету, нетрудно предположить какую-нибудь темную историю, в которой была замешана женщина. Но все-таки это будут лишь домыслы.

Да, еще два из трех убийств недалеко от храмов произошли, в одном случае - маленького действующего, в другом старого, полуразрушенного. Тоже укладывается в картину? Скажем, не противоречит ей.

Только вернувшись в "Золотого карася", Ярла почувствовала, что ужасно проголодалась. Но обед пришлось отложить, ее дожидался посыльный от Герена. Ждать на постоялом дворе, а не разыскивать Ярлу в городе он решил потому, что очень уж срочных новостей не было. Еще несколько свидетельств, что прошлой ночью кто-то видел зверя, но довольно сомнительных. Эти-то свидетельства, записанные на бумаге, посыльный Ярле и передал. А она через него - весточку сотнику: мол, нелишне возле всех городских храмов поставить патрули, если уже не поставлены. С тем посыльный и удалился.

Есть в столовой Ярла не стала, взяла тарелку жаркого и кусок пшеничного хлеба и унесла к себе наверх.

Черпая ложкой, она машинально, не чувствуя вкуса, глотала еду и одновременно глядела на принесенный посыльным листок. Поймала себя на том, что слишком долго смотрит, читая и перечитывая маловажные, ничего не значащие слова. Выругалась, отшвырнула бумажку, чуть было ополовиненную тарелку при этом не опрокинув - удержала в последний миг. Доедать обед расхотелось.

"Я пытаюсь отвлечься на какую-то ерунду, хотя на самом деле интересует меня одно... Это проклятое решение, которое пришло в голову там, в тюрьме. Неразумное. А точнее - безумное".

Ну сколько раз предупреждал ее отец, что нельзя впадать в правдоискательство, строить из себя воина на службе справедливости - все это приведет к одному: к неприятностям, и хорошо, если к не слишком крупным. И еще к тому, что много о себе возомнишь, и тень себялюбия, зародыш ларва-чудовища, потянется за тобой.

Всем на свете не поможешь. Так уж устроен мир, что справедливости в нем нет, и одним махом, одном своим желанием хорошим его не сделаешь. Да и кто решать вправе, в чем она, справедливость, и какой он, "хороший" мир? Надо просто делать свое дело. Не самое бесполезное дело...

Но все эти самовнушения зря. Ведь она уже решилась... толком не представляя, на что. Как теперь отказаться от этого решения, как, выполнив работу, покинуть Лоретт, зная, что этот человек - может, один из лучших, которых ей доводилось встречать... один из глупых - со своей готовностью к самопожертвованию... как уехать, зная, что он остается тут погибать в руках потерявшего внутренний человеческий облик Воллета?

В какой-то момент Ярле захотелось вернуться в детство, когда не надо было принимать никаких решений, тем более - сложных решений. Устав, можно было взять и закапризничать: не хочу видуньей быть, хочу как все, не видеть ничего... Отец глянет одновременно и успокаивающе, и строго: не сами мы выбираем, кем быть. Если выпал видуний дар на долю - прими, неси по жизни. Изменить-то так и так не изменишь ничего. И помни, не плохо это, что мы не как все. Не хорошо и не плохо, а так уж есть. Старался Ольмар, чтобы дочка ни хуже, ни лучше других людей себя считать не начала. Ярла в ответ, бывало, вздохнет: "Не плохо, не хорошо, а только кажется мне, что кроме нас с тобой других видунов и нет на свете... Знаю, что неправда это, Скергинов знаю, да и ты про других рассказывал, тебе верю... А все равно представляется, что одни мы с тобой". Ольмар в ответ подбодрит: мол, нет, не одни. А сейчас-то нет рядом его, некому подбадривать. Самой справляться надо.