Убит тобой
Шрифт:
– Черт! – брякаю я. Падаю на живот, распластавшись на грязном полу, а старуха кричит противным голосом:
– Стой, стрелять буду!
Мужик отвлекается на нее, а потом вдруг отлетает к противоположной двери и сползает по ней на пол. На площадку вразвалку выходит Тихон, и тут первый приходит в себя и с ревом бросается на него, целясь головой в живот. Тихон ловит его голову, прикладывает его носом о колено, отшвыривает мужчину в сторону и успевает увернуться от удара второго. Хватает его за шкирку и сбрасывает на два лестничных
– Да твою же мать, – раздраженно сплевывает Тихон, посмотрев вниз.
– Помер, что ли? – слышу скрип старухи.
– Что ли да, – недовольно отвечает Тихон. Оборачивается на меня и рычит: – Ну, помощницы…
– А ты там справлялся, да? – язвлю я, подскочив на ноги. Быстро спускаюсь к старушке и заглядываю в ее бледное лицо. – Баб Зой, вы как? – спрашиваю я с тревогой.
Бабка морщится, прижав ладонь к груди, и только в этот момент я понимаю, как ей нехорошо.
– Тихон, – зову я негромко, не сводя с нее встревоженного взгляда. Тихон спускается на пролет, и тогда я вижу на его джинсах кровь. – Тихон! – ахаю я громко. – Твоя нога!
– Нога не голова, – отзывается он флегматично и подхватывает старую на руки.
– Шестая, – изнеможенно бормочет старушка, и мы все спускаемся на первый этаж.
Я первой врываюсь в квартиру, удивляюсь чистоте и машинально скидываю кроссовки. Вихрем несусь на кухню, нахожу на столе сердечные капли, наполняю чайную ложку и отпаиваю старушку.
– Кому расскажешь – не поверят, – бормочет Тихон, запустив пятерню в волосы и расхаживая по крошечной кухоньке. Два шага в одну сторону, два – в другую. Остановится, посмотрит на нас со старушкой по очереди и все по-новой.
– Не мельтеши, – бурчит старушка, пытаясь развязать дрожащими пальцами узелок платка под горлом. – Ох, худо мне… глупая девка! Сказано тебе было, убегай!
Я встаю рядом с ней на колени и снимаю с седой головы платок. Ладонью стираю испарину с ее морщинистого лица и говорю тихо:
– Спасибо вам.
Какое-то время все молча приходят в себя, переваривая случившееся.
– Куда лезли-то, а? Вы, обе! – ругается на нас Тихон.
– А ты справлялся? – повторяю я свой вопрос, а Тихон морщится. – Сколько всего?
– Четверо. Со стволами, – отвечает он неохотно. – Откуда тут-то взялись, не пойму? Херня какая-то, – раздражается он и матерится на эмоции.
– Но стрелять сразу не начали, – задумчиво рассуждаю я, как-то машинально поглаживая бабку по больной руке. – Видимо, хотели что-то узнать.
– Я не успел выяснить, – жестко отвечает Тихон.
– Так мы рано? – приподнимаю я брови. – Надо было дождаться, когда тебя пристрелят? Прости, пожалуйста.
– Поязви, – рычит Тихон. – Сколько
– А я что говорю? Глупая, – поддакивает старуха. – Чуть без сердца не оставила!
Я вздыхаю и виновато опускаю голову.
– Ну чего теперь, баб Зой.
– Василина я! – горделиво отвечает старушка.
– Анфиса, – представляюсь я с улыбкой.
– И имя глупое, – ворчит старушка. – Все, уходите. И этих заберите.
– Есть чем рану обработать? – спрашиваю я у старушки, кивнув на ногу Тихона.
– В шкафу в комнате аптечка.
– Спасибо. – Я выдавливаю скупую улыбку и поднимаюсь.
Аптечку нахожу без труда. Старая, советская еще. У меня дома точно такая же. Коричневая кожа с тисненой надписью, белый круг, внутри которого красный крест, от времени ставший грязно-бурым.
Возвращаюсь на кухню и киваю Тихону на стул:
– Раздевайтесь, пациент.
– Анфис, царапина, – пытается сопротивляться Тихон.
– Окей. Давай так. Если ты сейчас разуешься и не оставишь на полу кровавый след, я соглашусь.
– Да там все хлюпает, – бубнит Тихон.
– Как минимум, надо кровь остановить.
– Не будь глупцом и ты! – взвивается бабка. – Ох, молодость… кому-то здоровье лошадиное и мозгов с гулькин нос, а кому-то… – она горестно вздыхает и взмахивает рукой, а мы с Тихоном переглядываемся.
Он вдруг зависает взглядом на одной точке, а когда отмирает слабо морщится. Стаскивает джинсы до щиколоток и устраивается на табуретке.
– Руслан был болен? – спрашивает он у бабки. – Слушайте, мне не до игры в молчанку. У меня ребенок. Даже два, – косится на меня. – Ваш Руслан продал мне информацию, из-за которой я скоро кони двину. Давайте как-то по-людски все решим. Или я оставлю этих в подъезде.
– Вот тебе и вся благодарность, – ворчит старая, но на вопрос отвечает: – Болел он. Раком, с детства еще. То ремиссия, то снова. Боролся-боролся, да устал. Все сбережения потратил, квартиру разменял, сюда переехал, а зараза эта как вцепилась и все. Не отпускает. Ну и решил, что хватит. Поживет, сколько Бог отпустит. Уехал он, и не вернется.
– Куда? – спрашиваю я, заливая ногу Тихона с ранением по касательной перекисью.
– Куда-то, – пожимает плечами старушка. – Хотел к океану, а как уж у него там вышло… Чемодан вдруг собрал и на вокзал. Поездом до аэропорта, а там как повезет.
– Вы хорошо общались, да? – улыбаюсь я мягко.
– Заобщаешься тут… как примется ночами ходить, не хуже зверя загнанного. Месяц терпела, пока не поднялась. Наругалась на него, а он мне с улыбкой – прости, бабка, грызет зараза. Ничего не могу поделать. На улицу, разве что. А там мороз… я что, не человек? Сама порой маюсь, растирками насквозь пропиталась уже. И его растерла, вроде полегчало. С уколами вместе. Так и сдружились. Хороший он парень. Работящий, толковый. Не повезло вот только со здоровьем…