Убейте прохожего!
Шрифт:
«Ну, ладно! – подумал я. – Получишь ты свои объяснения!»
Сделав серьезное лицо, встал с кресла и сказал, что согласно указанию делать то, что каждый из нас делал ровно сутки назад, я с трех до четырех часов честно валялся у себя на кровати. В пятом часу выглянул в зал и увидел, что он, Борис Сергеевич, по какой-то причине покинул свой пост.
– Ну, покинули вы его и покинули, – развел я руками, – кому какое дело, правильно? Может, вы в кабинет к Виктору решили заглянуть, коньячка выпить, а может, и не выпить, а просто поговорить с ним тет-а-тет, как мужчина с мужчиной, откуда мне знать?
Я говорил, а сам одним глазом поглядывал на Коновалова, стараясь угадать: не перегибаю ли палку. Оказалось: не перегибаю. Несмотря на то что Коновалов не верил ни единому слову, моя речь, судя по тому вниманию, с каким он слушал, ему нравилась. Словно экзаменатор, приятно удивленный ответом безнадежного троечника, он качал головой в такт моим словам и после завершения очередной фразы одобрительно улыбался.
Я поговорил еще немного и успокоился, решив, что Борису Сергеевичу – человеку, свято верившему в то, что наглость – второе счастье, симпатичны нахалы вроде меня.
«Они, наверное, напоминают ему самого себя в лучшие моменты жизни».
– Да, и вот еще что! – вспомнил я. – Когда я спускался вниз, Максим Валерьянович еще дремал. А когда через пять минут я вышел из кухни, это было еще до того, как бабушка с Анной спустились в зал, он уже стоял на ногах поблизости от коридора.
– Неправда! – вскричал Рыльский. – Я стоял у камина!
– Я и говорю, поблизости от коридора.
– А я говорю, у камина!
– Стойте, стойте! – Коновалов поднял руку вверх. Посмотрел, где находится коридор, где камин, и попросил подтвердить меня, действительно ли господин Рыльский в течение пяти минут был в зале один.
Я сказал: да, действительно.
– Хорошо, – кивнул Коновалов. – А сам-то ты, если не секрет, что так долго делал на кухне?
– Бутерброд с сыром. А потом еще молоко себе наливал… Вон стакан до сих пор стоит на камине!
– Да? Ну ладно, – бросив взгляд на камин, Коновалов повернулся в сторону Романова. – Интересное кино получается, – сказал он. – Курочкин находился в зале один, не считая спящего Рыльского, минут пять-десять. Екатерина Николаевна, с того момента, как я вышел из зала, до того момента, когда ее внук в шестнадцать двадцать вошел туда, сидела одна минут пятнадцать, это если опять-таки не считать спящего Рыльского. У Анны времени, чтобы убить мужа, было поменьше, минуты три. А теперь еще выясняется, что и господин Рыльский какое-то время находился вне поля зрения свидетелей… Что скажете?
Романов, похожий с похмелья на сморчок, скукожившийся в ожидании дождя, пожал плечами. Спросил, почему его не арестовали.
– За что? – сделав удивленное лицо, спросил Коновалов.
– За убийство Виктора Худобина.
– А вы его убивали?
– Нет.
– А чего тогда спрашиваете?
– Просто. Хочу понять.
– Мы тоже хотим это понять! – вступила в разговор бабушка. – Нам тоже это не ясно! У Игоря
– Это называется – свидетельские показания, на основании которых следствие решило не выдвигать обвинение против гражданина Романова, – ответил Коновалов. – По крайней мере, пока.
– Какие показания? – спросил Рыльский. – Чьи?
Коновалов постучал указательным пальцем себя по груди. И сказал, что поскольку в шестнадцать ноль пять лично заглядывал в кабинет и видел состояние, в котором находился Романов, он даже перед судом присяжных готов утверждать то, что тот не брал в руки нож, поскольку при всем желании не смог бы его удержать.
– Тем более что ножа, – выдержав театральную паузу, добавил Коновалов, – в этот момент в кабинете не было. Увы… Конечно, можно предположить, что Романов принес его с собой и спрятал, но… Перед тем как уйти с Худобиным пить коньяк, Романов долгое время находился у меня перед глазами, и любой посторонний предмет в его кармане я бы обязательно заметил. Уверяю вас!
– Это что же тогда получается? – хлопая ресницами, спросила Анечка. – Выходит, Витю убил кто-то из родственников, да? Либо родной дядя, либо Игорь, не знаю, кем он нам приходится, либо его родная тетя?
– Либо его родная супруга, – добавил Рыльский. – Шерше ля фам! Как говорят французы: «Убили мужа – ищи жену: не ошибешься».
– Но только не в этот раз! – заступилась за Анечку бабушка. – Конечно, она могла убить ножом пьяного мужчину, а то и двух, но вот чтобы у нее хватило сил повесить на газовой трубе взрослого человека, пусть даже такого хрупкого, как Виолетта, я, честно говоря, не верю.
Коновалов тут же возразил, сказав, что ничего невероятного в этом нет. По его мнению, та самая газовая труба, которую упомянула бабушка, при подъеме тела, вероятно, использовалась как блок. А при этом способе подъема груза значительных усилий от убийцы не требовалось – достаточно было двумя руками потянуть за веревочку.
– Единственная проблема, которую я вижу, заключается в том, чтобы, подняв тело, закрепить его наверху. Но и тут, если подумать, можно найти выход.
Бабушка подумала, но выход, о котором говорил Коновалов, найти не смогла.
– Ну не знаю, – сказала она. И отвернулась к окну.
А за окном снова накрапывал дождь. Редкие капли, невидимые на свету, падали в невысохшие лужи, переполняя не только берега этих луж, но и мое небезграничное терпение.
«Сколько можно! – хотелось крикнуть небесам. – Надоело! И без того тошно!»
В ответ дождь шумной волной пробежал по бетонной дорожке сада, прокатился кубарем по крыше дома и ударил мокрой плеткой по раскрытому окну. «Что поделаешь, брат, работа такая, – послышалось в его шуме. – Надо терпеть».
Романов встал и закрыл окно. Посмотрел на то, как промокшая ворона, сидя на заборе, крутит головой из стороны в сторону, не зная, подо что спрятаться, и вздохнул. Везде, куда ни кинь, было дождливо, муторно, сыро.
– Я вот чего хочу спросить, – обратился он к Коновалову. – А может, убийца проник в дом через окно? Оно было открыто. Вы не проверяли?