Убей или люби!
Шрифт:
— Что это? — спрашивает она насторожено.
— Приворотное зелье, — отвечаю на серьезных щах.
Дура дергается и тут же воет на весь лес. Да так громко, что я опасаюсь — выдаст себя Тайвилу, если он вдруг возвращается сейчас в город.
Бросаюсь к ней, разгибаю, облокачиваю о ствол дерева. Волосы ее шелковистые с лица убираю. Влагу, что щеки залила, стираю. Руки при этом дрожат так, будто я стрелы из груди брата в полевых условиях вынимаю.
— Ведьмы твои предали. От боли, — говорю сбивчиво. — Хотели, чтобы я тебя к ним принес.
— Почему отказал? — принимает она
Пожимаю плечами, а потом все же спрашиваю, интересно ведь, угадал ли я:
— А ты хочешь быть пленницей?
Она мотает головой.
— Вот и я так подумал.
Девчонка поднимает на меня заинтересованный взгляд. Впервые вижу в ее лице что-то кроме ненависти и подозрения.
Что б меня, оказываюсь не готов к такому и резко поднимаюсь. Отворачиваюсь. Иду к ближайшему дереву и начинаю ломать его ветки. Когда набирается достаточное количество, возвращаюсь к девчонке.
Отрываю от ее и без того короткого платья кусок ткани, чтобы сделать веревку. Залипаю на коленках, а потом и выше взгляд веду. По упругим, крепким ляжкам, по треугольнику между ними, в котором собралось складками платье… Выше скольжу. Беру в зрительный захват ее живот. Он движется, как и то, что выше. Поднимается-опадает, поднимается-опадает. Зависаю взглядом на яремной ямке. На подбородке останавливаюсь совсем. Смотреть дальше — самоубийство.
Резкий подъем взрывает мою голову. Она кружится, поэтому зажмуриваюсь и даже о ствол дерева, у которого воительница сидит, опираюсь. Распахиваю глаза, роняю взгляд на нее. Смотреть на макушку не так страшно. Вот только предстает моему взору вовсе не она. Калека задрала голову и взирает на меня совершено поразительными очень печальными глазами.
Кажется, она уже поставила мне свой диагноз. Походу, я для нее тоже калека. Только душевный.
Идеальная пара.
Кое-как справляюсь с собой и, собрав наломанные ветки, связываю добытой веревкой. Устанавливаю свое сооружение над головой девчонки. Получается шалаш. По крайней мере, теперь можно не волноваться, что ее обнаружит Тайвил или Катан.
— Зачем все это?! — недоумевает она. — Просто убей, если хоть каплю сострадания испытываешь!
— Нет, — удостаиваю ее ответом и разворачиваюсь, чтобы уйти.
Мне надо вернуться в храм, чтобы не вызывать слишком много подозрений. Вот только сделать первый шаг отказывается настолько трудно, что я ноги чуть ли не ломаю, заставляя себя двинуться в нужном направлении.
— Убей меня, сволочь! — летит в спину ее вопль.
Срываюсь с места и бегу.
— Скай! Скай! — догоняет голос воительницы.
Сволочь я, как ты правильно сказала, а не Скай, так что не проси милости. От меня не дождешься.
Глава 7
Скай
День тащится, как подстреленный зверь. Я функционирую примерно в таком же ритме. Функционирую, но… не живу. Будто стопоры какие меня заблокировали. Будто своим отказом выполнить просьбу калеки, я себя убил.
Да так, наверное, и есть. Как еще объяснить тот факт, что мне глубоко насрать на мысли Тайвила и прочих братьев, смотрящих на меня косо и с уже знакомой настороженностью?
Я сам никогда прежде не испытывал на себе этой силы. Но я же, мать вашу, телепат. И лучше других знаю, насколько она коварна — эта ласковая магия подчинения. Она волю в канат скручивает, а после вяжет из него любые узлы, что вздумается. Вот мой узел похож на двойную петлю, некстати напоминающую сердце. Я его и так и этак развязать пытаюсь. Но он, будто зачарованный — не поддается.
Чему удивляться? В этом городе все так. Куда не плюнь, на колдовскую метку попадешь.
Раз в двадцатый за день тяжело вздыхаю, обвожу взглядом храмовую залу. Мы тут уже обжились. Матрасов и тряпья всякого натащили, чтобы и нам, и пленницам было удобней. Провизии и вина, естественно. Но злоупотреблять не злоупотребляем. Как никогда в тонусе держимся. Чуем, что не взяли город до конца. Что не сломи жителей. И хоть те нам и прислуживают, а рабами себя не считают. Умрут, но под нашего Наместника свою веру не прогнут. От Лавии не отступятся.
Начинаю понимать почему.
Их богиня сильней. И пусть действует точечно, но на поражение.
Останавливаю взгляд на Тайвиле. Ему парни приволокли шикарное кресло. Он сидит в нем в развалку, чего прежде я в его манерах не замечал.
Пьян, понимаю я, углядывая бутыль вина в повисшей руке. Старшина пьян. Это все. Тушите свечи. Глупо расходовать огонь, ведь ничто уже не спасет этот мир от грядущего мрака.
Выгляжу ли я так же, как Тайвил? Замечают ли братья едва уловимые изменения в моем поведении?
Сам себе я кажусь убедительно хладнокровным. Но ведь и Тайвил не демонстрирует поплывший рассудок. Держится, как может. Только вот тросы воли, что стягивали его много дней, лопаются, когда он залипает мутным взглядом на статуи Лавии.
Тоже на нее смотрю, и мне вдруг чудится, будто она оживает. Пытаюсь проморгаться, но… плавные изгибы, как назло обнаженного мраморного тела, вдруг смещаются, приходят в движение, обретают оттенок теплого живого тела, а не бездушного камня.
Память тут же вбрасывает в топку моих страстей недавний эпизод. Я на корточках рядом с воительницей. Рву подол ее платья. Задерживаю взгляд на голых ногах. Голых. Слово-то какое… вульгарное и… возбуждающее. Как и вид ее ног. Помню все до мельчащих подробностей: и несколько крохотных шрамов, и мурашки. Колючие, откровенные.
Не мерзла же она. Духота стояла в ту ночь невыносимая. Не мерзла, уверен. Не могла просто, ведь я был рядом и раздавал такой жар, что мог все в округе спалить, если б волю себе дал.
А сейчас? Я готов спалить все к долбаной матери, только что б увидеть ее?
Не знаю. Пока не знаю. Узы братства очень крепки.
Я не лирик, но… у каждого человека должно быть нечто, за что можно держаться. Какая-то нерушимая константа. Опора. Моей были парни. Не орден даже с его вычурными традициями и требованиями. А наше сугубо мужское, грубоватое братство.