Уайатт
Шрифт:
Она не осудила меня. Не сбежала. Напротив, было видно, что ей действительно хочется узнать больше. Я не готов дать ей больше. Но одно осознание того, что она останется рядом, чтобы выслушать меня, уже греет душу.
Может, всё действительно в мелких шагах.
И ещё — Салли вспыхнула, как чёртов фейерверк, когда я взял её за руку.
Всего одно прикосновение, один жест — и она выглядела так, будто я вручил ей горсть бриллиантов.
Ладонь всё ещё помнит, какая у неё была тёплая и мягкая кожа. Я заметил, как в её глазах промелькнул жар, когда она переплела
Если всего от одной минуты держания за руки она выглядит такой счастливой, растерянной и живой… то какой же потрясающей она будет, когда я уложу её на кровать? Когда перекину её ногу себе на плечо, разведу её бёдра и заставлю кричать моё имя?
Чёрт. Я подавляю тихое ругательство. Эти брюки сидят куда плотнее, чем я привык, и даже лёгкое возбуждение грозит превратиться в публичный позор.
Я распахиваю дверь Салли ровно в тот момент, когда она её толкает.
— Что я говорил насчёт того, что вести должна я?
Закутываясь в пальто, Салли вздрагивает. Это хороший знак или плохой?
— Я же говорила, давно это было. Дай мне хоть секунду вспомнить, как вообще работают свидания, ладно?
Нет, это не ладно.
Совсем не ладно, что она даже не помнит, когда в последний раз её нормально водили на свидание. Её хоть раз кто-нибудь обращался с ней так, как она заслуживает?
Почему я не знаю ответа на этот вопрос?
Меня внезапно накрывает осознание того, сколько всего я пропустил в её жизни, пока она была далеко, а я захлёбывался в своём горе. Ещё один пример того, как мой спектакль о безразличии в итоге обернулся против меня самого. Я никогда не спрашивал о её личной жизни, о том, кого она любила, с кем спала. Честно говоря, я просто не хотел знать. Потому что я был влюблён в неё. Любая история о её романах или вечеринках убила бы меня. Так что я просто заполнял пробелы в голове, стараясь не думать об этом слишком много.
А сейчас понимаю, что должен был спросить. Хотя бы для того, чтобы защитить её. Напомнить, что она может, и должна, требовать большего, чем то, что может дать ей очередной пьяненький паренёк из какого-нибудь братства с кошельком, раздувшимся от папочкиного траста.
Но это же не моё дело, да?
Выбери меня. Чёрт возьми, Солнце, я умираю от желания, чтобы ты выбрала меня.
Какая-то больная, извращённая часть меня испытывает странное облегчение от того, что пока никто не смог сравниться со мной. Что только я умею заставить её чувствовать себя естественно, быть самой собой.
Я протягиваю ей руку и чувствую слишком сильное удовлетворение, когда она её принимает, опираясь на меня, пока осторожно выбирается из машины, стараясь не споткнуться на каблуках.
— Ты в порядке? — я крепче сжимаю её ладонь, а по венам разливается знакомый жар.
Она натягивает улыбку.
— В порядке.
— Помнишь, дёргай за ухо, если…
— Если будет слишком. — В её глазах вспыхивает лукавый огонёк, когда она смотрит на меня. — Но, думаю, тебе не о чем беспокоиться. Сейчас у меня такое засушливое время, что для
Я едва не прикусываю язык.
— Это звучит как повод для беспокойства.
— Боишься, что я на тебя наброшусь? — Она переплетает наши пальцы и ухмыляется. — Помни, Уай, если что — дёргай за ухо.
Что бы она сделала, если бы я сейчас просто нагнулся, закинул её себе на плечо, уложил обратно в машину, сорвал это платье и трахнул так, словно наступил конец света?
— Ты слишком остра на язык, сахарок.
— Я не такая уж сладкая, как выгляжу, красавчик.
— Мне нравится «красавчик». Но, может, «Светловолосый Медведь-Ковбой» звучит лучше…
— Кто вообще называл тебя «Светловолосый Медведь-Ковбой»? — Салли смеётся, и у меня сжимается сердце.
— Пока никто.
— Готова поспорить на пятьдесят баксов, что никто и не назовёт.
— Думаешь, я блефую?
Она наклоняется ближе, дразня меня. Настолько близко, что я чувствую запах зубной пасты Crest в её дыхании.
— Конечно, красавчик. Надеюсь, ты прихватил наличку.
Мы оба пользуемся одной и той же зубной пастой с тех пор, как я вывернул себе кишки в девятом классе во время пятого урока, классический случай «гриппа имени Jack Daniel's». Салли пришла на помощь с тюбиком Crest, мне понравился вкус, и я попросил маму купить мне такую же. С тех пор не менял.
Салли снова вздрагивает, и теперь я уверен, что это из-за холода. Сколько мы уже тут стоим? Минуту? Час?
Я мягко сжимаю её руку и тяну её ближе.
— Пойдём. Внутри лучше.
— Это эвфемизм, да?
— Всё, что я говорю, — эвфемизм. Привыкай.
Когда мы заходим в амбар, там уже в самом разгаре ежегодный вечер с ужином и благотворительным аукционом. Салли восторженно ахает, разглядывая декорации — словно сошедший со страниц журнала идеал для любой свадебной церемонии.
По потолку развешены гирлянды из огоньков, деревянные балки украшены осенними листьями, сверкающими всеми оттенками красного, оранжевого и золота. На круглых столах с тёмно-красными скатертями стоит фарфоровая посуда, свечи отбрасывают мягкий свет. В воздухе витает аромат пряного сидра и копчёной свинины.
Из колонок доносится голос Уэйлона Дженнингса, а у ближайшего бара стоит Таллула. Я краем уха слышу, как она соглашается делать бодишоты, если соберут достаточно денег.
Я невольно улыбаюсь. Это и есть Хартсвилл в чистом виде — немного элегантности, много деревенщины.
Если бы мы с Салли были настоящей парой, нас можно было бы описать так же. Мы не пара, конечно, но каким-то образом идеально вписываемся в эту картину.
Почему у меня такое чувство, что мама снова пытается мне что-то сказать? Я не уверен, что существует рай, но если он есть, надеюсь, она слишком занята, хорошо проводя там время, чтобы следить за мной.
Хотя сама мысль о том, что она присматривает за мной сверху, наполняет меня странным теплом.
Справа стоит импровизированная вешалка для верхней одежды. Я отпускаю руку Салли и легко касаюсь её шеи, сжимая воротник пальто.