У Пяти углов

Чулаки Михаил

Возникло некоторое замешательство: и начинать без Смольникова с Феноменовым вроде бы нельзя, и отвлечь их от сугубо профессионального разговора неудобно — а заняться всем остальным нечем. Ксану зло взяло: она очень уважает Смольникова, признает его превосходство — но надо же считаться с другими! Зло взяло, она подошла к столу, стала пытаться открутить проволочную закупорку шампанского. Она и на самом деле не умеет, а тут еще нарочно демонстрировала свое неумение, ожидая, кто из мужчин ей поможет. Подошел Аркадий Донской — он еще не переоделся, сверкал крахмальным

пластроном. Прекрасная все же одежда — фрак!

— Вы решили быть за хозяйку? Как любезно! Разрешите мне. Откупорим тихо или с выстрелом?

— С выстрелом! — потребовала Ксана, указав глазами на Смольникова с Феноменовым.

— Действительно, этих можно разбудить только выстрелом.

— Они все-таки не спят, хотя абстрагированы.

— Музыкальные грезы.

Да, Аркадий Донской подошел, а Филипп — нет. Потому что чувствует себя здесь неуверенно, признает превосходство Смольникова, не смеет прервать его разговор. Говорила же Ксана, что не^надо им идти сюда. Не послушался.

Шампанское выстрелило, пробка полетела по дуге и упала на крышку рояля. Смольников как ни в чем не бывало повернулся к столу, будто и не задерживал всех:

— О, уже начинаем? Прелестно!

С бокалами в руках все посмотрели друг на друга выжидательно — и как же кстати здесь оказался неизбежный Брабендер, хорошо, что они с Брабендершей увязались, хотя и лишние вообще-то.

Ну, за наших именинников! За Филиппа Варламова, за Святополка Смольникова, за их высокоталантливые произведения. За Аркадия Донского, прекрасного интерпретатора, волевого дирижера, сумевшего взять в руки наш не очень-то покладистый оркестр!

Да, очень кстати увязался. А то пришлось бы говорить друг про друга. Есть, правда, еще Феноменов — но он феноменально молчалив, оказывается: Ксана еще не слышала его голоса.

Дальше пошло легче. Вскоре Смольников снова стал порываться к роялю, но на этот раз его опередил Филипп. Ксана не ожидала, что он отважится.

— Вы знаете, я обнаружил интересную вещь: кажется, новое слово в шопенистике.

— Не может быть! В наше время? Уж я-то присяжный шопеновед! — наконец Ксана услышала голос Феноменова. Голос оказался низкий, утробный и словно бы хорошо смазанный — да без смазки он бы застрял в глубине, не вышел бы наружу.

— А вот посмотрите: в тринадцатом этюде неточная секвенция.

— Это из опуса двадцать пятого? — немедленно продемонстрировал Феноменов эрудицию.

— Да. Он явно подбирал по слуху и сам забыл, что у него было два такта назад. Вот, при переходе из фа-минора в ля-бемоль мажор.

Филипп что-то сыграл.

— Слышите? Наверное, ему так было удобнее, он и не заметил, что секвенция неточная. Вот, еще раз — слышите?

Ксана ничего не расслышала. Но Феноменов расслышал. И Смольников тоже. И Донской. Профессионалы!

— Положим, секвенция неточная, — величественно согласился Феноменов. — Но почему вы решили, что это ошибка? Может быть, Шопен и хотел написать неточную секвенцию?

— Такая скука — точные секвенции! — Смольников даже зевнул

для наглядности.

— Везде у Шопена точные секвенции, почему же вдруг ему сделать неточную?

Гордость открывателя Филипп уже потерял и почти что оправдывался.

— Везде делал точные, и надоело в конце концов, — снисходительно объяснил Смольников.

— Но надо же, заметили! — Феноменов заговорил с поощрительной интонацией. — Приду домой — тотчас проверю. Сто пятьдесят лет никто не замечал — а вы заметили! В зас пропадает музыковед, Филипп Николаевич.

Ну, это уже прямое оскорбление! Ведь всякому ясно, что композитор, сочиняющий новую музыку, выше музыковеда, копающегося в старой! И сказать, что в вас пропадает музыковед, — это все равно что сказать в лицо, что композитор вы никакой! Ксане хотелось шампанским плеснуть в лицо этому Феноменову! Но самое ужасное, что он в чем-то прав. Зачем Филиппу копаться в этих секвенциях?! Помешан на порядке, на пунктуальности — вот и в секвенциях каких-то там захотелось порядка и пунктуальности. А Шопен на то и гений, чтобы нарушать всякий порядок! Смольников прав: надоели ему в конце концов точные секвенции!.. И здесь, сегодня — Смольников подходил к роялю, чтобы показать что-то из собственной музыки, а Филипп — чтобы придраться к Шопену. Контраст!

Замяли этот спор, заговорили о Репино, где сейчас отдыхают Смольников с Феноменовым. То есть работают, конечно, но в Репино одновременно нельзя и не отдыхать — гулять по лесу, по заливу. Ксана очень любит жить в Репино — и потому что отдельные домики, чувствуешь себя удивительно спокойно и независимо, особенно после коммунальной квартиры; и потому что воздух — ее бронхам там очень хорошо; ну и никаких забот, никакой кухни.

А Смольников Репино ругал — что-то там с отоплением стало не так. И опять слышалась милая детская беспомощность, так ему идущая. Настоящий художник и должен оставаться в чем-то ребенком.

Донской устал, конечно. Ксана первой это заметила, подошла к Филиппу и тихо сказала:

— Пошли. Надо отдохнуть человеку.

Филипп еще колебался, вставать или не вставать, но тут ударил тревогу Брабендер:

— Мы тут кейфуем, а Аркадию Кирилловичу давно пора отдыхать! После такой работы! Настоящий художник всегда выкладывается до конца. Вот и Ксана нам скажет: настоящие балерины никогда же не танцуют вполноги?

Все правильно, хотя теперь отношение меняется: у нынешних молодых другое на уме. Но уж не стала об этом, поддержала честь родного балета:

— Уж конечно: раз вышла на сцену, то выложись вся! Ольга Леонардовна после спектакля однажды свой адрес не могла вспомнить — когда вместо театральной машины подали такси.

На улице Смольников с Феноменовым тотчас объявили, что не повторят недавней ошибки и возьмут мотор. Само собой: ради симфонии Варламова можно было не спешить, а обратно в постели — только на такси!

Брабендер с Брабендершей увязались до метро. Брабендерша все твердила про необыкновенный успех, и на прощание снова расцеловались. Уфф!