У Пяти углов

Чулаки Михаил

— Значит, я один скучный ремесленник, а все кругом — беспутные таланты!

— Хорошо, хоть сам понимаешь… Взял бы Рыженьку с собой, чтобы потом не выходить специально.

И опять Ксана права: если бы шел не в театр, непременно бы взял. Но интересно, что она уверена, что ему придется специально выходить, — о том, чтобы ей погулять с собакой, речи нет вообще.

— Взял бы, да там у них дома кот, неудобно его пугать.

— В прихожей бы посидела, если кот такой трус… Когда явишься-то?

«Явишься»! Большего домоседа, чем Филипп, наверное, не найти. А обращается будто к бродяге, который исчезает на недели.

— Не знаю. Когда освобожусь.

Вышел

на лестницу. Захлопнулась дверь. И чувство освобождения.

Зачем ему такая жизнь? Зачем он добровольно себя закабалил?

Он съел по дороге сосиски в каком-то буфете — сосиски со скучным гарниром, которые запил жидким чаем. То, что готовит каждый день к шести вечера Ксана, настолько же несравнимо с этим ужином, насколько несравним оркестр филармонии с оркестриками, игравшими когда-то в кино перед сеансами, — но Филипп испытывал прекрасное чувство освобожденности, а буфетик напомнил ему времена свободы и молодости — и вышло, что он давно так прекрасно не ужинал.

«Поцелуй» он нашел легко. На входе в ЖЭК висела картонная табличка: «Театр — 2-й эт.!» А к двери на втором этаже кнопкой был прикреплен криво написанный репертуар на месяц, из которого явствовало, что спектакли идут примерно через день — ничего себе, самодеятельность!

За дверью оказался коридор, довольно-таки широкий, но весь набитый публикой — большей частью совсем молодой, но мелькали и несколько седоватых ухоженных бород сродни смольниковской. Почти вся публика была устремлена куда-то в глубь коридора, так что виднелись почти сплошь спины и профили, но одна девушка стояла лицом к двери. Увидев Филиппа, она сказала как старому знакомому:

— Снимайте пальто там дальше налево и приставайте сюда к живой очереди.

— И вы в живой очереди?

— И я.

Филиппу захотелось сразу же здесь и остаться, не ходить никуда дальше, где снимают пальто.

— А зачем эта очередь?

Чтобы попасть в комнату, в которой зал. И занять места.

Хорошо: «В комнату, в которой зал»! Хотелось остаться рядом с девушкой, но ясно было, что в комнату, в которой зал, нужно входить без пальто.

— А меня пустят дальше налево? Не подумают, что я лезу без очереди?

— Пустят. Они поверят, что вы вернетесь. Филипп понял, в чем особенность этой девушки: у нее выражение лица как бы вопросительное.

— Хорошо, попробую. Положу пальто. Последней фразой он как бы заверил, что обязательно вернется сюда в живую очередь, встанет за девушкой.

Там дальше налево оказалась большая комната. С одной стороны на стульях были навалены пальто — всё на полном доверии. С другой стороны полкомнаты отделяла занавеска, из-за которой слышались смех и разговоры. Здесь, на половине где пальто, тоже стояли и разговаривали, но голоса из-за занавески звучали совсем иначе: голоса уверенные, радостные — Филипп сразу догадался, что там переодеваются актеры «Поцелуя». Едва Филипп положил свое пальто на груду других, из-за занавески появился Брабендер. Словно специально высматривал Филиппа.

— Пришел? Ну прекрасно! А жена?

— Она не смогла.

Забавно, но Филипп приглушил голос: будто та девушка с вопросительным лицом могла услышать, что здесь говорится про его жену.

— Жалко! Посмотреть можно и в другой раз, но премьера есть премьера! Где твое пальто? Повесь здесь, у актеров. Как почетный гость.

Филипп покорно перенес свое пальто за занавеску, досадуя, что этим отъединяется от той девушки с вопросительным лицом — или правильнее: с вопрошающим лицом? — ведь она как рядовая зрительница положила свое пальто в общую кучу. И надо было бы вернуться к ней туда в живую

очередь — ведь он почти обещал! Но Филиппом завладел Брабендер.

— Познакомьтесь, это Леонид Усвятцев, душа и вдохновитель здешних мест… Леня, скажи, кстати, чтобы заняли Филиппу Николаевичу одно место в первом ряду. — Надо было бы попросить два, но почему два, когда он без жены? — Да, Усвятцев, когда-нибудь увидишь эту фамилию большими буквами на афише. Или не увидишь: его сила здесь, среди энтузиастов и любителей, а пойдет в профессионалы — потеряет себя.

Кажется, симпатичный парень этот Усвятцев: сказал ему Брабендер, что не бывать ему на афише большими буквами, — а он кивает и улыбается. Да, возможно, симпатичный, но Филипп все время словно бы видел перед собой ту девушку с вопрошающим лицом — и потому другие лица воспринимал с трудом.

Зазвенел звонок — натуральный колокольчик, которым надо трясти изо всех сил, — и послышалось шарканье: толпа из коридора двинулась в ту комнату, в которой зрительный зал. И та девушка двигалась сейчас, и кто-то другой занял за нею живую очередь.

— Обожди не давись, — сказал Брабендер, — тебе место все равно занято.

— А тебе?

— Ну — я! Я за роялем. Я здесь и композитор, и оркестр, и дирижер. Един в трех лицах.

Комната, в которой зал — и сцена, кстати, тоже, — оказалась даже меньше той, в которой склад пальто и артистическая. Филипп вошел вместе с Брабендером, когда зрители уже набились, заняв пять рядов скамей, а перед первым рядом некоторые сидели на полу на каких-то подушках. Ту девушку Филипп заметил сразу — она устроилась на подоконнике позади последнего ряда. И она его заметила, взглянула мгновенно — и стала смотреть в другую сторону. А Брабендер не без торжественности подвел Филиппа к персональному стулу, приставленному сбоку к первому ряду, на котором белела огромная бумажка: «Занято!!»

Ну сам спектакль… Ребята старались, и неумелая старательность была даже трогательна. И пьесу они откопали интересную. С обычной для Филиппо парадоксальностью постепенно выяснялось, что самый честный человек на сцене — вор и убийца, а люди вроде честные и порядочные оказывались последними подлецами. Так-то так, забавно и заставляет задуматься —: и все же чем дальше, тем меньше принимал Филипп мысли де Филиппо: ему начали чудиться натяжки, чудиться желание опорочить порядочность вообще: тот, кто задумывался, — поступал обязательно плохо, а не-задумывавшийся — обязательно хорошо; страсть, оказывается, оправдывала даже убийство, а расчет был криминален сам по себе, и все, что шло от расчета, оказывалось отвратительным… И пьеса под конец больше не казалась парадоксальной, наоборот, она сделалась нестерпимо банальной, потому что хулить разум сделалось в наше время почему-то банальностью. Вот Ксана была бы в восторге, для нее разум, расчет — тоже бранные слова. Хотя если наш мир еще существует, если есть у него шанс спастись, то только благодаря разуму — Филипп в этом уверен свято!.. Да, вокруг хлопали изо всех сил, а Филипп ни разу не соединил ладони — хотя бы из вежливости.

Антракта не было, спектакль прошел «на едином дыхании», как объяснил оказавшийся около Филиппа Брабендер, увлекая почетного гостя в отгороженную занавеской артистическую половину. Филипп успел только заметить, что той девушки уже нет на подоконнике.

Пришлось сказать несколько слов и Усвятцеву:

— Знаете, очень понравились ваши ребята. Хорошо, когда увлечение, а не профессионализм. Ну а пьеса, — Филипп поколебался, но все-таки сказал — Пьеса понравилась меньше. Когда-то похвалу глупости писали в ироническом смысле, а нынче вот всерьез.