Тысяча вторая ночь
Шрифт:
– Ты лжешь, он произнес сотню слов.
– Да, но все прочие слова были вопросами: кто ты, кто Амина и кто я?
– Человеку в его положении не подобает спрашивать. Переведи ему мои вопросы один за другим, но берегись ему советовать или же искажать в переводе его ответы. Так или иначе, с жизнью твоею кончено! Но есть тысяча способов мучительной и медленной смерти. Прежде всего спроси: кто он и как его зовут?
Я содрогнулся от головы до пят. Я знал Башира. Я знал, какое наслаждение он мог найти в истязании цивилизованного человека. Он запретил мне предостеречь англичанина или давать ему советы. Но англичанин был единственной моей надеждой. Безусловно, он не
– Будешь ты наконец говорить!
– закричал Башир.
– Сейчас, сейчас,- пробормотал я и обратился к англичанину: - Кто ты и как тебя зовут?
– Одним дыханьем я прибавил стремительно, как вода, прорывающая плотину: - Тебе грозит смерть! Слушай меня внимательно.
Я осторожно покосился на Башира. Он как будто ничего не заметил. Англичанин вращал бычьими глазами.
– Меня зовут Генри Грэхэм. Я - английский гражданин. Кто он? Кто ты? Что это за дом?
Башир поднял веер.
– Что ты ему наговорил? Что он тебе сказал? Я убежден, что ты нарушил мой запрет.
– Нет, нет,- сказал я.- Его зовут Генри Грэхэм. Он уважаемый и могущественный английский гражданин. Горе тебе,- говорит он,- если ты тронешь хоть волос на его голове.
Башир обмахнулся веером.
– Человеку в его положении не подобает давать другим советы. Я господин над всеми, кто находится в этом доме или вошел в него непрошеным. Спроси его: что он делает в этой стране?
– Он спрашивает, что ты делаешь в этой стране, - сказал я англичанину. Тем же дыханием я прибавил: - Он хозяин дома. Нам всем угрожает смерть. Тебе тоже.
Англичанин надул щеки.
– Я - турист в этой стране. А это его дом? Очевидно, это дом умалишенных?
Все, кроме последнего, я перевел Баширу, который обмахивался веером.
– Очень уж много слов ему нужно, чтоб мало сказать. Теперь спроси его, тот ли самый он человек, кого я накрыл на женской половине тысячу вечеров тому назад?
Я смешался при этом вопросе. Я ведь знал, что англичанин никогда не бывал в доме. Я знал, что бессмысленно его об этом спрашивать. Но что было делать? Я обратился к нему и сказал:
– Тот ли ты человек, который тысячу вечеров назад был здесь на женской половине?
– Одним дыханием я прибавил: - Он в этом уверен, уверен! Он думает, что я свел тебя с его женой. Тысячу ночей она спасает нас сказками. Обдумай свой ответ.
На лице англичанина изобразилась быстрая смена противоречий. С меня он перевел взгляд на Бангара, с Башира на Амину, а потом на вооруженных людей. Кажется, эти последние помешали ему прыснуть смехом. Но он ответил тем презрительным голосом, каким говорят с слабоумными и нищими:
– Я не тот, кого во мне подозревает заведующий этим учреждением, и не был в женском покое тысячу ночей назад. Скажи ему это и скажи еще, что я съем свою собственную голову, если где-нибудь в мире есть другое подобное заведение. Она рассказывала тысячу ночей? Как могла она выдержать?
– Что он говорит?
– глухо спросил Башир.
– Он не тот, кого ты видел на женской половине, - сказал я, трепеща. Я уже говорил тебе, но мне ты никогда не веришь. Он не тот, кого ты видел, и обвинение твое так его удивляет, что
Башир крикнул англичанину:
– Ты был тот, кого я видел? Сознавайся!
Я перевел:
– Уступи, нужно, чтоб ты признался! Да! Она рассказывала тысячу ночей. Теперь ему прискучили ее сказки. Ты один можешь нас спасти.
Англичанин сказал:
– Я никогда не признаюсь в том, что я сделал, не говоря уже о том, чего я не делал. Передай ему это! Или мне тоже придется рассказывать тысячу ночей? Назвать это место сумасшедшим домом будет, пожалуй, мягко!
Башир хотел его прервать, но я поспешил с переводом. Башир презрительно усмехнулся:
– Он не сознается, что был уже на женской половине. Так пусть теперь объяснит, как он нашел в темноте дорогу.
Над этим я сам ломал голову, и, затаив дыхание, я перевел вопрос Башира:
– Он говорит: если ты ни разу не был на женской половине, как мог ты в ночной темноте найти дорогу? Это не сумасшедший дом, и для тебя он будет домом смерти, если ты не начнешь рассказа и не растянешь его, как Амина.
Англичанин ударил рукой по ковру дивана:
– Как нашел я сюда дорогу? Я сам не прочь об этом узнать. Я съем свою голову, если я это знаю. Скажи ему это!
– Что он сказал?
– закричал Башир.
– Он говорит, что съест свою голову, если скажет тебе неправду, сказал я и прибавил, обращаясь к англичанину: - Знаешь или не знаешь, рассказывай! Ради кроткого милосердого Аллаха, рассказывай, иначе мы погибли!
4
Англичанин молчал, глядя на Башира, на меня, на Амину, чья голова никла, как чаша вечернего цветка, и на вооруженных. Он протер глаза и ущипнул себя за руку, словно желал убедиться в том, что он бодрствует. Наконец он заговорил. Вот его рассказ. Я перевел его Баширу фразу за фразой, но не слово в слово, как он того требовал, потому что речь англичанина была наперчена оскорблениями, как баранина пряностями. Язык его был хорошо подвешен, но жеребца красноречия он гонял по скаковому полю дерзости.
– Знай же, - так начал он, - сын кровожадной суки мясника (кажется, это самое подходящее здесь обращение?), знай же, что нас было трое друзей и что после долгой разлуки мы встретились в Риме, где у нас были странные приключения. (Знает ли он, что такое Рим? Должно быть, нет.) Во всяком случае, наши римские приключения были своеобразны. В них были замешаны итальянский маркиз, французский писатель, французский критик и английский сыщик. (Бьюсь об заклад, что он не знает, что такое маркиз, писатель, критик и сыщик. Переводи как знаешь, бородатый сводник.) Все четверо господ были тонкие штучки, особенно маркиз и сыщик, и я и друзья мои лишь помогли совершиться справедливости, когда упрятали их всех в тюрьму. Лучше не спрашивай, каким образом в тюрьму сажают сыщиков. К услугам нужны итальянские carabinieri, a остальное идет как по маслу. С этими молодцами можно прийти в Ватикан и арестовать папу. Задержание этих господ было необходимо, но не совсем правомерно. Мы сочли благоразумным повернуться к Риму спиной. Всегда нужно поворачиваться спиной, когда известны лицевые приметы. (Знаешь ты, балда, что такое приметы?) Когда в ближайшем будущем понадобятся твои - достаточно сфотографировать шакала в зоологическом саду. Да, наши приметы были слишком хорошо известны, особенно приметы одного из нас, незадолго до того проданные полиции вместе с его адресом за две тысячи пятьсот лир. (Столько ты никогда не получишь за твою мерзкую рожу!) Итак, мы были благодарны, что никто не провожал нас на вокзале в Риме, и надеялись, что позабудут устроить нам встречу в Неаполе.