Тысяча вторая ночь
Шрифт:
Лавертисс дал волю этому первичному галльскому инстинкту. Несколько раз кряду он доказал неоспоримое право Грэхэма на коврик, свое право действовать именем исчезнувшего друга и необходимость бороться с суеверием и предрассудками, принимающими столь отталкивающие формы в этой чумазой части света. Он заключил, потрясая вещественной уликой- ковриком:
– Как верно то, что я держу этот коврик, так несомненно найду я Грэхэма. Я узнаю о нем всю правду! Узнаю наверняка!
– Будем надеяться, что вы ее узнаете,- сказал Коллен и взглянул
Под беспощадным белым полуденным солнцем пустыни ковер выглядел невыразимо старым и потертым. За десятки, а может, и сотни лет службы коврика красно-бело-желтый узор выцвел, особенно в местах, где бесчисленное число раз к нему прикасались колени и лоб. Но зато в протертых частях коврика выступил новый и странный узор.
Лавертисс схватил друга под руку:
– Вам не кажется, что у коврика есть лицо?
Филипп Коллен рассмеялся:
– Где же это лицо?
– Вот здесь, если хорошенько вглядеться, -показал Лавертисс.- И знаете что? Оно насмехается.
– Я не прочь последовать его примеру, - сказал Коллен.
– Неужели вы думаете серьезно, что коврик сверхъестественный?
– Нет, - поспешно ответил Лавертисс.
– Этого я не думаю, но...
Вечером, вернувшись домой, Филипп Коллен вздыхал уже о втором пропавшем друге. После обеда Лавертисс ушел один погулять в оазис. Филипп Коллен, по причине усталости, отказался ему сопутствовать. Лавертисс ушел один и больше не возвращался. К нескрываемому удивлению косоглазой прислуги, он исчез так же основательно, как мистер Грэхэм.
Прежде чем лечь спать, Коллен долго смотрел на небо, мерцавшее над театром столь необычных происшествий.
Оно было черно-бархатное, и звезды на нем рассыпались золотым песком подобно песку, который марабу вытряхивал на коврик, когда истолковывал тайны бытия.
V
Тысячная ночь
1
Именем кроткого милосердого Аллаха!
Много странных вещей случилось с тех пор, как я взялся за перо, но самое странное то, что я, Ибрагим, сын Салиха, еще живу и не познакомился с великой гасительницей радостей. Я извлекаю словесный меч и взнуздываю коня красноречия. Когда неверная собака, в которой я легко распознал англичанина, вломилась в дверь покоя Амины, Башир вскочил с дивана и был похож на льва, изловчившегося к прыжку. Что он при этом думал, для меня было ясно. Он хотел уличить Амину в измене с гяуром, а меня, Ибрагима, сына Салиха, в сводничестве между англичанином и моей племянницей. Воистину он зарычал по-львиному:
– Это кто такой? А! Я тебя вижу насквозь, мать всех пороков! Это тот самый мужчина, которого я накрыл здесь тысячу ночей назад. Признавайся, это он? Он вернулся?
Амина, голосом слабым, как шелест ночной пальмы, пролепетала:
– Нет, солнце оазиса, нет!
Башир взревел:
– Брось притворяться! Признавайся! Это он!
Амина пробормотала голосом слабым, как лепет ручья в тростниках:
– Нет, солнце оазиса, нет!
Башир
– Ты лгала раньше! Ты лжешь и теперь! В последний раз! Признавайся!
– Нет, солнце оазиса, нет!
Башир метался, как ужаленный скорпионом. Он набросился на меня:
– Ты, вонючий отец пороков, признайся в том, в чем она запирается. Или хочешь умереть? Скажи: это он?
Я пробормотал придушенным голосом (потому что вид вооруженного человека всегда тягостен для невооруженного):
– Господин, это не он!
Башир схватился за рукоятку меча:
– Взгляни на него и скажи правду! Это он?
Колени мои подгибались (ибо вид сабли всегда претит тому, кто не может убежать):
– Господин, это не он!
Башир выпростал саблю.
– Ради имени твоего, король поэтов и сводников, велю говорить тебе правду! Это он?
Я прошептал, подавленный ужасом (ибо вопреки всему, что говорит Коран, не радостно идти по лезвию меча):
– Господин, это не он!
Башир заметался, как ужаленный гадюкой, и набросился на собаку гяура. Я вздохнул облегченно, так как мне было совершенно безразлично, останется тот в живых или нет. Как он попал сюда? Что это за человек?
– Ах ты, откормленная свинья! Сознавайся: был ты уже здесь ночью, за тысячу приблизительно ночей?
Толстый англичанин вообще ничего не говорил. Он стоял и глядел на Башира, выпятив голову. Живот его раздувался, как налитый водою козлиный мех. Глаза его видели и не видели. У него был мутный и тяжелый взгляд пьяницы. Как нашел он дорогу, миновав сторожей и собак?
Башир повторил:
– Ты молчишь, грязная свинья! Я могу заколоть тебя на месте, но, прежде чем я это сделаю, ты мне сознаешься в том, о чем эти двое молчат. Это тебя я видел здесь ночью скоро тысячу ночей тому назад?
Англичанин не проронил ни слова. Был он глухой? Сумасшедший?
Башир занес над ним саблю:
– Исчадье ада! Даю тебе еще минуту срока. Да или нет?
У англичанина были глаза вареной рыбы. Он молчал. Я взглянул на Башира, на занесенную им еще выше саблю и зажмурился, ожидая, что кровь чужеземца вот-вот брызнет мне в лицо. Я слышал, как сабля рассекла воздух, но то не был звук рассекаемых позвонков или падающего тела.
Любознательность моя преодолела страх. Я раскрыл глаза.
Толстый англичанин стоял как раньше, бесстрашно созерцая Башира. Перед ним стоял Башир с ошарашенным лицом и саблей, повисшей на руке.
– Что такое?
– закричал он.- Заколдована, что ли, моя сабля? Я промахнулся по этой толстой шее, а в нее нельзя не попасть копьем на расстоянии тридцати шагов!
Я набрался храбрости.
– Горе тебе!
– закричал я.
– Он невинен, а ты хочешь его убить! Рука Аллаха отвела твою саблю. Замысел твой сорвался! Он невинен! Мы невинны, а ты хочешь нас убить! Я, Ибрагим, сын Салиха, невинен, а ты хочешь меня убить! Я невинен, невинен!