Тысяча вторая ночь
Шрифт:
– Клад!
– прервал Лавертисса Филипп Коллен.
– Они говорят о кладе Соляного озера! Дальше, дальше!
Лавертисс напряженно прислушался, затем сдвинул шляпу со лба и встал.
– Нет, не могу. Ничего не слышно.
Он с упреком взглянул на международную тройку. Коллен глядел на нее тоже, но с другим выражением. Лавертисс посмотрел на часы.
– Половина третьего, - сказал он, - и ничего о Грэхэме! Что с ним могло случиться? Вы допускаете, что его пожрал лев?
– Если даже в этой части Сахары и водятся львы, - возразил
– Так что же вы думаете?
– Я кой о чем догадываюсь, вот почему я спокойней, чем можно было ожидать. Я думаю, что Грэхэм похищен.
– Но это неправдоподобно!
– Не совсем. Здесь проходит немало бедуинских караванов. Меня не удивит, если сегодня или завтра мы получим письмо с накладной на нашего друга Грэхэма в добром здравии, франко Тозер!
Лавертисс многозначительно свистнул.
– Но как мы выкупим "товар"? Состояние кассы далеко не блестяще.
– Знаете что, - сказал Филипп Коллен, -есть нечто интересующее меня, пожалуй, не меньше, чем исчезновение Грэхэма, - это наши сожители по гостинице. То, что мы перехватили из их разговора, по меньшей мере, необычайно. Что вообще могут делать вместе англичанин, француз и немец для меня загадочно! Но я не терплю загадок. Я намерен выследить ближайшую экскурсию этой тройки. Другими словами, я намерен за ними шпионить.
– Как хотите, профессор. Я готов на все, лишь бы скоротать время.
– Они выезжают каждый день на рассвете. Сегодня они кейфуют и ссорятся. Для более или менее удачного шпионажа нам потребуются два верблюда. Я сам их найму. Идемте со мною в Тозер и сейчас же все приготовим!
2
Обратно шли базаром. На базаре было затишье. В воздухепослеполуденное удушье. Под стенами домов, на лестнице желто-зеленой мечети - повсюду, где была тень, лежали белые фигуры и спали: на боку, на спине, на животе.
Бородатые купцы дремали в тени палаток, кузнец клевал носом; недокованный топор валялся рядом с потухшим костром. Но где-то в углу слабоумный тянул свою песенку из Корана; ослы с тяжелой ношей неустанно семенили на рынок, и полусонные арабские мальчики машинально нахлестывали их израненные шеи. В двух шагах от базара, в боковом переулке, Лавертисс внезапно остановился.
– Эй ты, старый шут, как поживаешь? Вернулся к тебе дар прорицания? Что скажешь новенького о нашем исчезнувшем друге?
Тряпичный узел сидел, поджав ноги, под пальмой. Он тоже полудремал, но, услыхав Лавертисса, вскинул на европейцев блестящие и круглые ястребиные глаза. Филипп Коллен схватил Лавертисса под руку, намереваясь его оттащить.
– Зачем его дразнить? Он даже не поймет вас!
Но оказалось, что Коллен ошибся. При первых двух встречах марабу не понимал или не желал понимать по-французски. Но теперь его осенила лингвистическая благодать, и голосом пусть замогильным, пусть жестким и хриплым - он заговорил на языке Вольтера.
– Что предначертано, то и случится. Каждый человек,
Голос умолк. Ястребиные глаза, устремленные на Лавертисса, вспыхнули янтарной желтизной.
– Как всегда, невразумительно. Но в данном случае - темно, как пифия. Я слыхал, между прочим, что у нее была более привлекательная внешность.
– Что значит: опасность бесчисленных ночей?
Уста, заросшие бородой, вновь разверзлись, медленно, как гробовая дверь. Хриплый голос ответил:
– Очередь за тобой. Судьба каждого человека предопределена. Мектуб! Так предначертано!
Лавертисс собирался дать свою парижскую оценку новому изречению оракула, но запнулся: только сейчас он заметил, что марабу сидел перед разостланным ковриком и развел на нем узоры и пентаграммы из мешочка с песком.
– Мектуб! Так было предначертано! А было ли предначертано, что ты выкрадешь ковер? Ты ведь не станешь отрицать, что это коврик, купленный Грэхэмом за полтораста франков?
Марабу глядел уклончиво в пространство:
– Этот коврик не продажный.
– А украсть его можно?
– Можно.
– И потому ты его украл?
Марабу ответил тем же отсутствующим взглядом:
– Не совсем: коврик вернулся, потому что был приобретен неправильно.
– Он был честно куплен.
– Коврик не продажный, потому он вернулся. Джинн вернул его настоящему владельцу.
Лавертисс вспылил:
– Что? Джинн вернул его настоящему владельцу? Вот ты сейчас увидишь, как он вернется к владельцу. Ах ты, старая лиса, за дураков ты нас считаешь? Я тебе покажу...
Без долгих церемоний он схватил коврик и стряхнул с него искусно рассыпанные песочные знаки. Если тембр голоса марабу мог испугать ребенка, когда он говорил по-французски, то теперь, когда он вернулся к отечественному языку, голос его был вдвойне страшен. Он изрыгнул ряд семитических проклятий, по которым можно было судить, какими звуками сопровождалось проклятие Хама Ноем и перебранка Ильи с .жрецами Ваала. Не довольствуясь этим, он вцепился в ковер коричнево-пергаментными руками, но Лавертисс был сильнее. Вслед Лавертиссу, удалявшемуся с отвоеванным красно-бело-желтым свертком, марабу, потрясая руками, крикнул (на этот раз по-французски):
– Не силой, а коварством, не куплей, а кражей, не правдой, а обманом: так достается ковер! Ты взял его силой. Ступай и сам себя вини в последствиях!
– Будь логичен, старый болтун!
– воскликнул Лавертисс.- Раз я отобрал коврик, значит, так было предначертано. Мектуб!
– Мектуб! Так было предначертано!
– глухо согласился марабу и умолк.
Но Лавертисс отнюдь не умолк. Каждый француз в глубине своего существа юрист; страсть к самооправданию и к сокрушению противника юридическими доводами, быть может, сильнейшая страсть его души.