Тысяча вторая ночь
Шрифт:
Прежде всего мать поблагодарила Аллаха, десятикратно вознаградившего ее за скромную жертву. Мы же, три ее сына, думали о другой стороне дела. Как мог дервиш, накануне вечером выклянчивавший медные гроши, заплатить за все это добро? Это было загадочно. Однако эта неясность не помешала нам оказывать должную честь блюдам, приготовленным матерью из присланной дервишем провизии, а равно и бутылкам доброго вина, вложенным в посылку.
Так повторялось несколько дней подряд. Каждый день приходили с базара двое новых рабов, изнемогавших под грузом различной отборной снеди, и каждый раз давали одно и то же объяснение: "От дервиша -
Но на седьмой день дошел до нас слух, рассеявший недоумения. Когда дервиш, гласила молва, совершил свой первый намаз на коврике матери, Всевышний внял его молитве и велел вселиться в ковер услужливому и сильному джинну. Все, чего ни пожелает дервиш, обязан был исполнять джинн. Теперь понятно, откуда у дервиша были средства каждый день посылать нам еду и питье! Что значит немного съестного и две-три бутылки вина для человека, располагающего услугами могущественного джинна? Так говорил я братьям Али и Акбару, и то же говорили они мне. Коврик был наш, в этом мы были единодушны, ибо его соткала наша мать. Останься он у нас, мы бы с ним натворили дел! Так рассуждали мы, и вышла у нас легкая размолвка. Но добрая мать, услышав голоса спорящих, сказала: "Если не будете дружно спаяны, от вас отвернется удача".
Наутро, рано-рано, когда братья спали еще, отяжелев от еды и вина, я выкрался из дому и пошел к городским воротам, где, как я слышал, обычно сидел дервиш. Я сказал ему, что я Гассан, сын благочестивой ткачихи, и спросил, правда ли, что Аллах приказал одному из джиннов вселиться в ковер?
– Да, сын мой, - ответил дервиш, - Всевышний сообщил коврику, на котором я призывал его имя, магическую силу. Невероятно проворного и могучего джинна он приставил к этому ковру. Мне, владельцу коврика, дано с легкостью читать в прошедшем и в будущем, а желанья мои, чуть слетают они с уст, немедленно исполняет джинн.
– Недурно, - сказал я и подошел поближе.
– Отдай мне ковер! Это коврик моей матери, а в Коране написано: "Горе тому, кто отнимает хлеб у детей и отдает его чужим!"
Дервиш сказал:
– Сын мой, если я отдам тебе ковер, за ним последует джинн. Но сумеешь ли ты его обуздать? Это невероятный джинн, коварный и свирепого вида. Сын мой, иди лучше с миром!
Я воскликнул:
– Хочу владеть ковром вместе с джинном. Не отдашь мне коврика добром, возьму его силой.
– Позволь рассказать тебе сказку о блохах и царе Соломоне - мир его памяти!
– сказал дервиш.
Первая сказка дервиша
Однажды собрались блохи и сказали: "Дети Адамовы ловят нас, а поймав, растирают между пальцами, прежде чем убить. Зачем они причиняют нам ненужные страдания? Пустите нас к Соломону - мир его имени!
– мы хотим ему жаловаться".
Так блохи и сделали: послали гонцов к Соломону. Блошиные гонцы пришли к Соломону и сказали:
– Слушай, пророк Аллаха! Когда дети Адамовы ловят наших двоюродных сестер - вшей, они убивают их сразу. А нас они мучают, растирая между пальцами, прежде чем убить. Для чего причинять нам ненужную муку? Пусть убивают нас просто, как наших родичей.
Соломон сказал:
– Скажите, когда люди вас ловят, вы прыгаете?
Они ответили:
– В прыжках наша слава и гордость!
Любимец
– А родичи ваши прыгают?
Блохи ответили:
– Нет! Когда их поймают, они лежат смирно.
Царь Соломон (мир его имени!) сказал:
– Вот вам и разница! Вас ловят грубо, а им оказывают снисхождение. Но поймавшие вас вольны поступать с вами как им угодно, а вам подобает повиноваться. Вас можно взять не силой, а хитростью. Так было, так и будет! Идите с миром.
Дервиш прибавил:
– Эту историю, сын мой, я рассказал из особых соображений. С ковриком и джинном - это то же самое, что с блохами. Кто сумеет его взять, тот делает с ним все, что хочет, и ему подвластен джинн. Но силой коврика не взять. Не силой, а коварством! Так было, так и будет. Иди с миром, сын мой!
– Выслушав дервиша, о повелитель правоверных!
– сказал безногий нищий...
8
До сих пор довела свой рассказ племянница моя Амина и уже поглядела на небо, не брезжит ли девятьсот девяносто девятый рассвет, когда Башир поднялся с дивана; глаза его отливали блеском ящерицы, и он сказал:
– Клянусь головой Пророка, наконец-то час настал! Наконец-то!
Амина взглянула на него с изумлением.
– Наконец-то!
– говорил Башир, обмахиваясь веером, хотя была прохладная ночь.- Девятьсот девяносто девять ночей я ждал напрасно - и все же не напрасно! Судьба твоя решилась!
Амина взглянула на него и не дрогнула.
– Еще сегодня утром ты сказал, что, если я не расскажу тебе уже знакомой сказки, жизнь моя в безопасности. Разве ты знаешь эту историю? Ведь я успела рассказать лишь первую ее треть.
Башир все время обмахивался веером.
– Коврик, о котором ты рассказываешь, - сказал он, - был желтый, белый и красный - цветов пустыни. Он добывался хитростью, а не силой. Скажи мне одно: можно было его купить?
Я услышал, как серебряная цепочка стучит о грудные косточки Амины. Она молчала.
– И еще скажи мне,- продолжал Башир, - как доставался коврик легче: правдой или обманом?
Я еще смутно понимал, что происходит. Рассказу Амины я внимал рассеянно и мимо ушей пропустил ее разговор с Баширом. Но когда я услышал, что Амина вздыхает, как ветер, шелестящий пальмой, и увидел, что голова ее никнет на грудь, я понял, что произошло. Я поднялся, проклиная судьбу, заманившую меня в этот дом и связавшую мою жизнь с изобретательностью женщины и с женским мастерством в повествовательном искусстве. Почему не рассказывал я сам? Отчего это было поручено не мне, поэту, а глупой женщине, настоящему ребенку? Так рассчитала злоба Башира. Он знал, что рано или поздно наступит минута, когда я попаду к нему в лапы, когда он сможет кивнуть рабам и послать их за шелковым шнурком. Да будет проклято его коварство!
Глаза Башира оторвались от Амины и впились в меня, вспыхивая, как у ящерицы. Я угадывал тысячу оскорблений, трепетавших на кончике его языка. Но, прежде чем он успел произнести их вслух, случилось нечто странное, нечто непонятное.
Дверь в потайной коридор, ведущий из сада в покой Амины,- в коридор, которым тысячу ночей тому назад я ввел француза,- эта дверь открылась толчком руки. И на пороге шумно появился иностранец - судя по внешности, неверный, англичанин, - но англичанин с брюхом, набухшим, как песчаное облако в начале самума, и со стеклянными глазами мертвеца.