Ты знаешь, мама, он какой...
Шрифт:
Нет. Я порой веду себя как несмышлёный ребёнок. Боюсь взрослого разговора.
Спустя две минуту мама уже стояла передо мной. Напряжение витало в воздухе, готовилась к хорошей взбучке, но вместо этого она плавно присела на близстоящий пуфик, скинула обувь и уныло улыбнулась.
– Что случилось?
Мама лениво встала на ноги.
– Лиза, может, матери хотя бы кофе предложишь?
Без особого желания положительно махнула головой и быстрым шагом упорхнула на кухню. Поставила чайник, пока мама заинтересованно рассматривала помещение.
– Мило. Очень даже мило, – она присела
– Ты будешь кофе или чай? – Проигнорировала её фразы, которые она произносила, лишь для того, чтобы заполнить угнетающую тишину.
Мама усмехнулась.
– Оставь. Присядь, – не командовала. Не требовала. Просила.
Она отодвинула стул.
Не стала ей противоречить. Пора заканчивать с этим миролюбивым фальшам. Пусть уж лучше сразу всё выскажет мне в лицо. Накричит. И на этом разойдёмся.
– Лиза, Морозов продемонстрировал свой звериный оскал.
Злобно фыркнула. Кровь закипала. Кипятилась…Краснела, как рак в кастрюле, а мама с садистским проворством повышала и повышала градус. Так нуждалась в материнском совете. Хотела, как в былые времена поделиться своим счастьем и одновременно поведать о тревогах.
– Что опять случилось? – Равнодушно буркнула, продолжая смотреть куда угодно, только не на маму.
– Он разорил Ворошилова. Обанкротил.
Замерла. Тело превратилось в камень. Судорожно переварила мамины слова.
– Что значит разорил Ворошилова? – Воскликнула и моментально метнула ошарашенный взгляд на угнетённую женщину.
Валерия Владимировна утвердительно приподняла и опустила подбородок.
– Этот ублюдок вступил в сговор с продажными чиновниками и буквально вырвал из рук Ворошилова очень выгодный контракт. Этому подонку он на хрен не сдался, но Дмитрий отчаянно нуждался в этом проклятом контракте.
Импульсивно затрясла головой, отказываясь верить матери. Морозов далеко не ангел, не было у меня на его счёт заблуждений, но коррумпировать чиновников и специально отбирать контракт у Дмитрия Львовича он бы не стал. Или стал? Невольно вспомнила слова Зинаиды Ивановны. Морозов сын своего отца. А как известно, отец Платона был способен не только на подкуп высоких чиновников, но даже не убийство. Нет. Решительно гнала от себя убивающие, разрывающую душу и сердце, мысли.
– Это неправда. Морозов не такой.
Мама гневно и хлёстко рассмеялась, отрезвляя моё сознание, вынуждая прислушиваться и действительно сомневаться, чёрт возьми, в любимом мужчине.
Опустошённость…Мрачная, угнетающая пустота обволакивала, падала и падала…Не верила и в то же время верила. Душа маялась, сердце пульсировало, кровоточило, отвергало и соглашалось с правдой жизни. С жестокой правдой жизни.
Чтобы уйти – не нужно мужества. Оно необходимо потом – пережить пустоту. Пустота… Это когда ты знаешь, что вроде бы живёшь, но не можешь понять, для чего…
– Такой. Он даже хуже, – перешла на крик мать. – Лиза, этот безжалостный ублюдок, глядя в глаза Дмитрию, заявил, что он слабак и ничтожество. Сказал, что ему нет места в бизнесе. Этот подлец, – она всхлипнула, – даже ничего не отрицает. Наоборот, гордится.
Стоп. Когда Морозов успел встретиться с Дмитрием Львовичем? Мы же меньше чем час назад приехали из-за аэропорта.
–
– Да. А рассмотрение заявок и признание победителей состоялось вчера. Ворошилов честно выиграл, предложил минимальную сумму, но его заявки признали не соответствующей по надуманным основаниям. Сотрудники администрации даже говорить с ним не стала. Никаких объяснений, – она взволнованно приоткрыла рот и жадно поглотила столь необходимый кислород. – Дима с самого утра в офисе дожидался Морозова и, дождавшись, получил целую порцию негатива. Он щедро облил его грязью. Словно Димка — не человек, а полное…, – она взмахнула рукой, – ну сама догадаешься кто.
Безвольно помотала головой. Платон сказал мне, чтобы сегодня я отдыхала и в офисе не появлялась. На мой вопрос, что будет делать, он, сказал, что на пару часов заскочит на работу, а потом домой.
– Лиза, он подонок. Пожалуйста, уходи от него. Умоляю. Он никого не пощадит.
– Нет, – резко прервала её. – Пока сама во всё не разберусь, от Платона не уйду.
Любовь не уходит с криками, слезами и сорванными с петель дверьми. Она уходит тихо-тихо, незаметно, словно кошка на мягких подушечках лапок. Она не выдирается из сердца с корнем, она утекает из него постепенно, словно по капле крови. И кто сказал, что любить больно? Больнее всего не от любви, а от той пустоты, которая образуется у нас там, где раньше была целая Вселенная.
Ранее не понимала, что именно испытываю к мужчине, которого знаю пару месяцев. Думала, что это банальная страсть. А вот теперь с болью в сердце осознаю, что это далеко не страсть, вернее, не только страсть…Мне страшно его терять. Не хочу. Не могу. Слепо ему верила, а это значит, что любила.
Материнское лицо исказилось в озлобленной гримасе.
– Хорошо, – сдавленно и разочарованно протрубила она. – Но потом не жалуйся. Морозов мстит. Первый этап своей мести он уже осуществил.
Каждым своим словом мама словно вбивала раскалённые гвозди в моё сердце. Оно безжалостно истекало кровью. Душа насыщалась токсичными фразами. Задыхалась.
– Второй этап, – негромко, но очень радикально сказала она, – это разрушение моей жизни. Ворошилова он унизил. Растоптал. Теперь на очереди я. Ты моё самое уязвимое, слабое место. И он обязательно ударит по тебе, – её рука опустилась на мои трясущиеся пальцы, которые яростно сжимали скатерть. – Лиза, я была у Морозова.
Вздрогнула, словно получив хороший пинок, резвый и безжалостный шлепок по щеке.
– Что? Когда?
Платон ничего мне не говорил. Забыл? Не думаю, о таких встречах не забывают.
Если отдавать часть своей души, не получая ничего взамен, то рано или поздно на месте души останется лишь пустота. Пропасть. Огромная пропасть. Пропасть – это когда пустота в душе, а не под ногами…
– Пару дней назад. А он тебе ничего не говорил? – Мама с неестественным удивлением приподняла брови, её губы плотно сомкнулись и превратились в змеиную ухмылку. – Была. Приходила, – настойчиво утверждала она, чеканя каждую букву. – И Платон ничего от меня не скрывал. Глядя своими стеклянными, чёрными, дикими очами в мои глаза, поведал, что испытывает ко мне отвращение. Призрение. Но я ему не верю.