Ты и я
Шрифт:
— О, ничего особенного! — сказала Тото, закуривая папироску. — Просто… просто подоспело время, когда мне надо было закончить свое образование. Это все.
Викторин прищурила свои сапфировые глаза и разразилась хохотом.
— Уклоняетесь от истины, милая! Вы та девушка, отец которой женился на своей жене или сделал что-то в этом роде, такое же смешное! Колетт знакома с вашими или имеет общих знакомых. Во всяком случае, это так, да?
Тото вся вспыхнула и, затянувшись от волнения, хотя терпеть не могла затягиваться, проговорила:
— Но ведь каждый женится на своей жене?
Викторин блаженно смеялась:
— Женится раз, ягненочек, поневоле,
Тото смотрела на нее; девушек она знавала немного, и изо всех этих jeunes fills одна Викторин, казалось, обладала тем бесценным качеством, которое большинство из нас, за неимением лучшего термина, определяет словами "человечность". Ее задели чрезвычайно откровенные выражения Викторин, но в то же время она понимала, что та вовсе не хотела быть дерзкой.
Викторин представляла для нее величину неизвестную, совсем новую разновидность и вызывала в ней смешанные чувства; до сих пор у нее никогда не было подруг; все приятные знакомства завязывались легко, но на короткий срок; случалось, в каком-нибудь отеле, где она останавливалась с Карди, тот встречал старого друга и при друге была дочь; проходило несколько дней, несколько недель, новые знакомые уезжали, и Тото забывала их.
Но с Викторин приходилось войти в более тесный контакт, ведь они жили в одной комнате.
Викторин была чуть постарше Тото; очень миниатюрная, она была скептична, великодушна и забавна, говорила обо всем решительно, а испытала, в сущности, очень немного; любила сильные выражения.
Тото скоро узнала, что термин "насквозь гнилое" применяется одинаково к нелюбимому блюду, к погоде, к людям, к политике и к температуре воды в ванной; когда Викторин говорила: "вот это был номер" — речь могла идти и о какой-нибудь ссоре, и о театральном представлении, и о вечеринке, на которой она была в минувшие, окруженные для нее. теперь золотым ореолом, довоенные дни.
Она носила очень дорогие и очень простые платья, которые надевались прямо поверх шелковой рубашки и шелковых панталон — больше ничего, — и шелковые чулки подворачивала пониже колен.
— Довольно одной ленточки, чтобы скрепить все то, что на мне надето, — говорила она иногда Тото, — ничего больше не требуется, милая!
Она при Тото ходила взад и вперед по комнате в виде изящной статуэтки из слоновой кости, ничуть не смущаясь этим.
Скуик воспитывала Тото в старинных правилах, и хотя теперь Тото — в угоду современности и после брошенного Викторин замечания: "Да на вас целый стог одежды, милая!" — отказалась от лишнего ярда шелка, именуемого "нижней юбкой", она все же заворачивала стройное тело в пеньюар, когда причесывалась.
Викторин, разумеется, в отношении прически строго следовала велениям моды, волосы вообще стригла коротко, а сейчас маленькая головка была совсем почти оголена.
— Джонни с ума сошел бы, — сообщила она как-то вечером Тото, уже лежа в постели; перед этим полдня ушло у нее на "прореживание" волос; вместо прежних чудесных густых волос теперь на голове у нее оставалась лишь реденькая шелковая шапочка.
— Тото!
— Да?
— Вы не спите?
— Нисколько.
— Хотите, поговорим?
— Если вы хотите.
— Хочу, я должна говорить. У меня сегодня прилив.
— Прилив?
— Прилив тоски по Джонни. Это со мной бывает. Я чуть с ума не схожу тогда оттого, что не могу его видеть. Меня услали из дому, потому что дэдди узнал… мне тогда было все равно;
— Да.
— Можно мне посидеть у вас на кровати и подержать вас за руку?
В обычно ровном голосе Викторин сейчас звенела какая-то новая, странная и резкая нотка. Тото поднялась на кровати.
— Идите сюда, — позвала она крошечную фигурку, метавшуюся в темноте.
Викторин скользнула к ней в кровать, улеглась рядом и всунула горячую, маленькую ручку в прохладную руку Тото.
— Началось это шесть месяцев тому назад, нет — восемь. Я встретила Джонни на вечеринке. Он огромный, он был чемпионом бокса в армии и флоте. Рот у него волнистый, и от этого он иногда кажется ужасно молодым, а на самом деле ему уже почти тридцать лет. В первый раз мы поцеловались просто для смеху — знаете как это бывает, но вышло вовсе не смешно, я сразу почувствовала, только не умела объяснить. А следующий раз, когда встретилась с Джонни, слова не могла сказать. Чувствовала себя преглупо и старалась не попадаться ему на глаза. Но сама не могла не смотреть на него, и тут я поняла…
Поняла, потому что мне вдруг стало так страшно дорого все, что имело к нему отношение: такие глупые мелочи, как фасон его воротничка, и то, как растут у него волосы на затылке, в этой впадинке, — ужасно хотелось тронуть ее пальцем. И знаете он почувствовал и обернулся. Тото, когда я совсем-совсем состарюсь, так, что позабуду уже имена людей и меня станут каждый день раздевать и одевать и укладывать спать, я буду помнить, как все во мне задрожало, когда я встретилась взглядом с Джонни. Будто я разом и умирала, и жила тысячу жизней. Вся комната заволоклась золотистым туманом, я видела только глаза Джонни. Слышала, что сердце громко-громко колотится, а внутри все пело. Позже Джонни сознался мне, что и он чувствовал то же самое. Мужчины, Тото, ужасно все переживают, дрожат, как и мы. Джонни уж какой тренированный, а когда обнимал меня — если я вдруг схватывалась руками за его воротник, как за спасательный пояс, или неожиданно целовала его в губы, — он весь бледнел и закрывал глаза. Самые божественные поцелуи с закрытыми глазами, правда? Мы с Джонни часами так целовались, наверху в классной комнате, куда никто не ходил, или в его автомобиле.
И вот вдруг — трах! — Дэдди дознался! Не думаю, чтобы он был против Джонни. Он знает всю семью Холуэй. И не потому он рассердился, что Джонни беден — почти все мужчины бедны, теперь, по крайней мере. Он рассердился оттого, что мне шестнадцать лет, а Джонни тридцать. Вот был номер! В конце концов Джонни написал мне, что дал слово два года не видеться со мной и не писать мне. Я ни минуты не задумалась, когда получила это письмо. Я знала, где он живет, и пошла прямо туда.
Его не было дома, он куда-то уехал в автомобиле. И в комнате был ужасный беспорядок. Мужчины, знаете, страшно неаккуратный народ, — куда хуже нас. Вещи Джонни были повсюду разбросаны. Я собрала их и привела в порядок, и, пока я убирала, мне казалось, что осуществилась наша сказка. У нас была любимая сказка. Мы часто рассуждали, как оно будет: будто мы женаты и бедны и Джонни надо уходить в восемь часов утра; но раньше он подает мне чай в постель, а я потом прибираю квартиру и жду его с обедом, который я для него приготовила. Я и яйца сварить не умею на самом деле, но можете быть уверены, что теперь уж я потею в Сорбонне на этих лекциях по экономике!