Ты и я
Шрифт:
Тото долго смотрела в окно, потом подошла к зеркалу и стала разглядывать себя.
"Я безобразно худа, — бесстрастно рассуждала она, — и иногда не прочь была бы слегка подвести глаза — это декоративно, естественные круги под глазами производят жуткое впечатление. О! Хорошо бы уйти куда-нибудь! иметь кучу свободного времени, которое нечем заполнить! О, хорошо бы перенестись туда, где солнце светит, где люди смеются и никто, кажется, ни над чем не задумывается, — не то что здесь, где вечно все размышляют о пустяках, волнуются из-за подгоревшего пудинга,
И вдруг Тото осенила мысль, кровь прилила к бледным щекам — они запылали.
— Я так и сделаю, — прошептала она сквозь зубы. — Я так и сделаю!
Она отправилась к мадам Ларон и попросила разрешения съездить на несколько недель в Вену к своей старой гувернантке.
Мадам Ларон вскинула пухленькие, тщательно наманикюренные ручки и, снисходительно улыбаясь тому, что юность может предаваться таким заблуждениям, изрекла:
— Это совершенно, совершенно невозможно, Гардения, дитя мое, и вы сами в этом убедитесь по зрелом размышлении.
Она похлопала Тото по плечу, отпустила ее и снова углубилась в "Фигаро".
Тото вернулась к себе в комнату, позвонила Селесте, горничной, которая прислуживала ей и четырем другим девицам, предложила ей сто франков за то, чтобы она доставила на вокзал чемодан с вещами, затем в условленное время в условленном месте встретилась с Селестой и успела сесть в восточный экспресс.
Глава XI
"Наконец-то я снова живу", — думала Тото, голодная и счастливая, откусывая кусок забавного толстого бутерброда и ласково поглядывая на баварцев в их шляпах-котелках, украшенных бантами.
Бавария — Вауеrn — шипящий акцент, странные наряды мужчин, запах горячего кофе, который развозят по платформе, толпы встречающих, смех и плач, зимнее солнце, купе с плюшевыми диванчиками, горячий пол, обжигающий подошвы! Все напоминало встречу с добрым старым другом! Все было овеяно тихой радостью возвращения домой! Каждый телеграфный столб, казалось, спешил ей навстречу, шепча слова привета!
Карди, Тото и Скуик проделали тот же путь два года тому назад. Но Тото не позволяла себе возвращаться к этим воспоминаниям. Не надо думать о Карди — он уже не прежний Карди и не будет прежним никогда.
— Einsteigen! — проревел кондуктор, и Тото, взобравшись по высоким ступенькам, уселась в своем уголке и задумалась о власти любви все изменять и преображать.
Пока не любишь — ты простой смертный, один из многих, добр понемножку ко всем, рад помочь другому. Но стоит полюбить — и ты уже весь принадлежишь одному существу, и никто больше, ни одна душа ничего не значат для тебя. С этим ничего уж не поделаешь, очевидно. Так было с Карди. И с Викторин тоже. Теперь кажется неправдоподобным, что какие-нибудь шесть месяцев тому назад Карди принадлежал
"А все-таки я не забыла бы Карди, даже если бы полюбила кого-нибудь, — думала Тото. — Никак не могла бы забыть, как чудесно нам жилось вместе. Когда у меня болело горло, например, дэдди ради меня отказался от поездки на яхте, остался со мной в Биаррице и учил меня играть на пианоле, и мы клеили с ним карусели и вырезывали человечков из коричневой бумаги, — а ведь это было всего два года тому назад".
Она вздрогнула: сосед по купе уронил к ее ногам книгу и, поднимая, рассыпался в извинениях.
Тото улыбнулась ему, ответила несколькими словами по-немецки, заметила, что он высок ростом, белокур и чересчур тщательно одет, — и тут же забыла о его существовании.
А молодой человек, выйдя из купе, подошел в коридоре к другому — по фигуре и общему виду его двойнику — и сказал, выпуская дым своей папиросы через нос:
— Англичанка или американка, но не из породы Эмм, дорогой, — за мной пять крон!
Оба раскатисто захохотали, затем тот, что был помоложе, высказал предположение:
— Из той проклятой Комиссии, наверное. Секретарь, пожалуй. А шляпа у нее все-таки парижская!
— Пока не угасла последняя искра жизни, есть надежда, — поддразнил его приятель. — Раз налицо парижская шляпа, есть шанс.
— Так или иначе, — серьезно сказал Аксель Штром, — такое лицо не забывается. Я тотчас узнаю ее, если встречу. А едет она в Вену! Я узнал у контролера.
Он был настолько заинтересован, что этого хватило ему на весь скучный переезд до Вены, длившийся еще целый день. А когда поезд остановился на венском Hauptbahnhof, любопытство его разгорелось с новой силой.
Они с Эрнестом ездили в Париж поразвлечься, и о возвращении своем никого не известили; никто их не встречал, поэтому Аксель имел полную возможность всецело посвятить себя наблюдениям над Тото.
— Один чемодан, ничего больше, — сообщил он Эрнесту. — Секретарь, конечно. Никто ее не встречает. Ох, эта Комиссия! Держу пари, что она отправится в "Бристоль", — все они там останавливаются, и Комиссия работает в большом зале.
Он ринулся вперед, чтобы подслушать, какой адрес назовет Тото шоферу, и вернулся к менее впечатлительному посмеивающемуся Эрнесту с информацией:
— О, небо, она едет на Марктгассе, братец!
— Да пусть ее, — добродушно уговаривал Эрнест, — пусть едет, куда хочет! Поедем и мы по домам!
— Одну минутку! — взмолился Аксель. — Я только запишу адрес в записную книжку. Ну, теперь готово — вперед, друг!
Вена сияла, Вена смеялась, Вена музицировала, низложенная и обездоленная столица; город, где десятки, тысяч людей молча и мужественно голодали, — она скрывала нищету и свои лохмотья и по-старому являла миру картину веселого разгула, радушного гостеприимства, жизни, брызжущей смехом с оттенком иронического всепонимания.