Ты и я
Шрифт:
Первым заговорил Темпест, заговорил очень мягко:
— Знаете, ведь я почти два месяца не видел вас.
— Разве? — спросила Тото. — А мне кажется, что с тех пор прошла целая вечность. Ведь это было до возвращения Карди, да?
Темпест сказал банальную фразу, то, что говорит каждый в известных случаях, в момент романтического настроения; говорятся эти вещи под влиянием минуты и только для данной минуты имеют значение. За первой фразой должно было следовать: "Вам недоставало меня?"
Но что-то в голосе Тото, какая-то растерянность в ней самой заставили его совершенно забыть о себе и спросить:
— Что, в чем дело? Что у вас не ладится?
И из
— Я — о Скуик. Скуик уезжает завтра. И я не могу примириться с этим. Будто все беды мира вдруг свалились на меня. И не потому, что мне будет трудно, не потому, что я буду одна, потому, что Скуик такая беспомощная и уже немолодая, и никому она по-настоящему не будет нужна; все будут помыкать ею, Бог знает, как обращаться. Карди проигрывает то, во что обходится Скуик, в покер; Верона тратит на духи, перчатки, цветы, а все-таки Скуик отсылают, и ей приходится начинать все сызнова. Я видела, как она плакала; когда она плачет, глаза у нее бывают красные-красные. О, я не умею выразить, наверно, но это так жестоко, так жестоко! Я представляю себе Скуик на железнодорожных станциях, переполненных народом, где все ее толкают, впихивают, измученную, в вагон в последний момент… Есть люди, когда они стареют, на них начинают смотреть как на узел — не замечают их, суют куда попало. А я знаю, какая Скуик на самом деле, какая она добрая, нежная, я знаю все ее маленькие привычки и предрассудки, ее романтизм. Знал все это и дэдди, да позабыл. А Верона находит ее скучной, говорит, что это лишний расход. И вот — Скуик уходит. Я не могу спать сегодня — в соседней с ней комнате — не могу! Она уложила все свои вещички; все упаковано в такие забавные смешные мешки, шляпную коробку вроде кастрюли… Ведь, когда думаешь о человеке, больше всего ранят всякие мелочи, касающиеся его, правда? Я боюсь, что теперь Скуик не будет уже пить кофе каждый день в одиннадцать часов, а она как-то сказала мне, что очень любит кофе, но раньше не могла себе позволить, это было для нее слишком большой роскошью… Она… она просила, чтобы ее оставили… Я уговорила ее. И я просила Верону…
Она оборвала, потом снова заговорила, уже немного окрепшим голосом:
— Мне надо идти! Видите, как посветлело небо! И цветы уже отчетливо видны.
Ник отчетливо видел слезы на ее ресницах. Вдруг они сорвались с ресниц и потекли по щекам. Она попыталась смахнуть их рукой, прошептала:
— Мне так совестно… — и, отвернувшись, побежала вверх по лестнице.
На третьей ступеньке она споткнулась, и Ник подхватил ее.
Она откинулась назад, подняв к нему залитое слезами лицо, и Ник чувствовал у себя на груди тяжесть ее гибкого тела.
Его рука лежала у нее на сердце.
Он слышал прерывистое дыхание Тото, видел полуоткрытые губы, обращенные к нему с вопросом глаза.
Он мягко оттолкнул ее и проговорил пересохшими губами:
— Итак, завтра в полдень.
Тото смотрела на него теперь, стоя ступенькой выше; даже при этом бледном освещении он видел, что щеки ее пылают.
— Да, — шепнула она.
Руки их встретились, и казалось, что в этом пожатии, которое осталось навсегда памятным им обоим, они обменялись какими-то дарами, открыли друг другу тайну.
Глава VI
Утро для того, кажется, и существует, чтобы получать письма, которые получать не хочется, вспоминать обязательства, которые выполнять нет охоты, пересматривать намеченные планы.
Голос Риверс, горничной Вероны, сообщил Темпесту по телефону, что "мисс Гревилль сожалеет, но
— Благодарю, — ответил Темпест, отнюдь не чувствуя благодарности.
Он не знал, что с собой делать, рвал и метал, злился на самого себя; в довершение всего пошел дождь, мелкий упорный дождь, зарядивший, очевидно, на весь день. Он не выносил дождя, разве в деревне; там он даже любил его, любил запах полей, упругость влажной земли под ногами, сырые и зеленые тона кругом.
Здесь же внизу в сквере вода застаивалась между булыжниками маленькими скучными лужицами, и делать было нечего.
Он вспомнил о Скуик.
Гревилль, очевидно, жестоко увлечен, раз готов жертвовать кем и чем угодно в угоду малейшему желанию Вероны. Это невольно вызывает презрение к жалкому человеку, но удивительно все же, что в наши дни еще можно встретить такую самозабвенную страсть.
Марта была права, когда сказала, что люди, подобные Гревиллю, сами губят себя.
Вероне нужен был бы деспот, грубиян, и она молилась бы на него. Карди же носился с каждым ее переживанием, а сам ничего в ней не будил.
Возможно, что она вообще неспособна была испытывать подлинное чувство, — разве по таким поводам, как цвет ее лица или новая — шляпа.
"И из-за таких-то женщин мужчины сходят с ума!" — иронически думал Темпест.
Сам он никогда не испытывал мук несчастной любви, не расходовал сил на то, чтобы добиться взаимности. Всегда искали его любви, надоедали ему.
Мысли его вернулись к Тото. Неужели и она не умеет чувствовать? Выражение глаз Темпеста изменилось, когда он подумал: — "Нет, клянусь небом!"
Вспомнив минуту, когда он держал Тото и руки его лежали у нее на груди, он снова испытал то острое сладостное ощущение, которое внезапно проснулось в нем тогда.
Он вдруг спохватился.
Тридцать шесть и семнадцать, всего семнадцать!
Он попытался думать о Тото под этим углом, но внутренний голос говорил ему, что ссылка на возраст нелепа, что он просто хочет защититься таким образом от собственных мыслей. И, отказавшись от этой уловки, он стал лицом к лицу с фактом: он влюблен в Тото.
Как это бесцельно, как не укладывается в рамки его жизни!
Хорошо, черт возьми, что прошлой ночью он не потерял головы окончательно!
Она, по всей вероятности, выйдет замуж за Треверса, — он порядочный малый, — и выйдет не откладывая. Союз будет во всех отношениях подходящий.
А все же она дрожала и трепетала в его руках!
Эта мысль наполнила его ликованием, — этого у него никто не может отнять.
Но пьянящая радость быстро покинула его; мир стал снова дождливым, бесконечно скучным местом, где надо выполнять принятые на себя обязательства и, по возможности, развлекаться.
Он решил позавтракать в Клубе путешественников и отправился туда в автомобиле, блестящими сердитыми глазами поглядывая на водосточные канавы, переполненные водой, на уродливые силуэты женщин в галошах, на запотевшие окна магазинов.
В клубе он сразу наткнулся на Карди, заказывавшего, как он объяснил Нику, пятую порцию виски с содовой.
— После вчерашнего? — справился Темпест.
— Нет. — Карди отпил большой глоток, отвел взгляд в сторону и, опуская стакан на стол и вытягивая ноги, стройные и хорошо обутые, сказал: — Нет, так надо… Она уезжает завтра. Скуик, ее старая бонна, уехала сегодня. Для Тото, разумеется, ничего лучше придумать нельзя… Верона совершенно права. Этот год в Париже принесет ей массу пользы. Пансион великолепный, я уверен. Верона сама училась там.