Ты и я
Шрифт:
"Пожалуйста, пожалуйста, разрешите мне поехать к Скуик до вашего возвращения. Тото".
Весь следующий день она с часу на час ждала ответа, на второй день рассчитывала найти телеграмму среди поданных ей писем. Ничего. Целыми днями она ждала, надеялась, приходила в отчаяние и с вечера снова начинала надеяться.
Неделю спустя ей вернули ее телеграмму: она не была вручена, так как не удалось установить местопребывание адресата.
И в тот же день приехал Джонни Холуэй.
Когда он вошел, Тото сидела в гостиной, безнадежно зубря французскую грамматику под руководством одной из преподавательниц;
Холуэй был крупный мужчина, не имеющий ничего общего с тем образом его, который создало воображение Тото; красива в нем была мощная фигура, а лицо подкупало живостью и даже задорностью выражения; очень смуглый, не очень хорошо одетый, он, по мнению Тото, совсем не отвечал тому типу мужчин, который должна была бы выбрать Викторин. Тото рисовала себе обожаемого Джонни в духе Бобби Уолкера — одним из несметной рати юнцов, безукоризненно одетых, идеально выбритых, покупающих свои галстуки лишь у такого-то, свои жилеты там-то и знающих Bmirlington Arcade лучше, чем собственное имя.
На Холуэе рубаха была, конечно, не по особому заказу — довольно было взглянуть на мягкий воротничок, — и синий костюм не сидел как влитой. Взгляд его мимоходом задержался на Тото, затем он повернулся и раскланялся перед входившей мадам Ларон.
Он вручил ей письмо и на довольно сносном французском языке, хотя и не без запинок, объяснил, что ему поручено как можно скорее отвезти мисс Керр домой.
Мадам Ларон начала с того, что Викторин была больна.
— Больна? — резко вырвалось у него.
— Но уже поправляется, — продолжала мадам Ларон тем же ровным тоном. — Я пошлю за ней.
Викторин вошла совсем неподготовленная и увидала Холуэя.
У нее вырвался хриплый возглас, она зашаталась. В одну секунду Холуэй был подле нее и подхватил ее на руки, не обращая внимания на присутствующих.
Держа ее на руках, как ребенка, он обратился к мадам Ларон:
— Меня ждет внизу автомобиль. Я заберу Викторин с собой позавтракать, если позволите. Позже мы заедем за ее вещами.
Они сидели в автомобиле, раньше чем мадам Ларон успела запротестовать.
Вернулись они в сумерки с розами и шоколадом для Тото и просили отпустить ее пообедать с ними.
— Мсье Холуэй — жених Викторин, — объяснила мадам Ларон еще за завтраком. — Он приехал из Румынии, где ему очень повезло в делах.
Викторин сообщила Тото головокружительную, божественную новость, пока они одевались к обеду:
— Это так необычайно, что просто неправдоподобно, а все-таки — правда! Через месяц наша свадьба. Ты должна непременно приехать. Я это устрою. О Тото, представь себе! Рудник — нет, не рудник, нефтяной фонтан — или еще иначе: Джонни купил участок земли, а там оказалась нефть — никто не знал, — и теперь эта земля стоит кучу денег. И вот Джонни там все наладил, помчался домой, повидал дэдди, получил его согласие и — сюда! Мы сидели сегодня у него в комнате, в отеле. Тото, понимаешь, я буду его, совсем его, а он — совсем-совсем мой! Мы с тобой не дурочки; нас смородиновым
Холуэй заехал за ними, и они поехали вместе в Кафе де Пари, где заняли отдельный столик перед длинными рядами крытых красным плюшем кресел.
Холуэй говорил умно, был обходителен, улыбался радостной, счастливой улыбкой.
— Жаль, что я не достал четвертого, — сказал он Тото. И Тото догадалась: предложила ему пойти танцевать с Викторин.
— О нет, право, нет! Боюсь, что ей вредно, — запротестовал из любезности Холуэй.
— Ничуть не вредно, — откровенно заявила Викторин.
Они пошли танцевать, а Тото смотрела по сторонам, и в душе у нее поднималось страстное желание вернуться к жизни, к той жизни, которую она всегда вела. "Я хочу быть свободной. Я хочу быть свободной! Я тоже хочу счастья!" — звенело у нее в мозгу.
— Пойдемте танцевать, — попросил Холуэй.
— Иди, иди, — уговаривала Викторин, сияя счастьем.
Один только танец — выполнение долга вежливости, — Тото знала это прекрасно, но стройные ножки выделывали знакомые па. Обойдя зал, они с Джонни вернулись на место. Кончено.
Она чувствовала себя всем чужой, оторванной; на обратном пути, в автомобиле, глаза у нее были полны слез, а Викторин в объятиях Джонни прижималась щекой к его щеке.
Позже, у них в спальной, только и было разговоров о планах на будущее, о счастье, которое пришло таким чудесным образом! — Ведь это чудо, Тото, правда?
На другой день они уехали, и Тото осталась одна, одна со своим одиночеством, которое зловещей тенью неотступно преследовало ее по пятам.
Бесполезно было телеграфировать Скуик; телеграмма из Вены стоила бы миллионы.
Но от Скуик неожиданно пришло письмо, написанное на самой дешевенькой бумаге карандашом.
Видно, Скуик никак не могла примириться с мыслью, что придется провести Рождество без ее маленькой. "Это первое Рождество за двенадцать лет, что мы проводим врозь, крошка моя дорогая".
Бедная Скуик, очевидно, тонула в потоке сентиментальности, воспоминаний и тревог за ребенка, который стал для нее родным, неотъемлемой частью ее существования.
А в Вене, видимо, было очень холодно, и желающие учиться у Скуик были очень редки.
С той же почтой Тото получила от Карди чек на пятьдесят фунтов.
Чек решил вопрос.
Письма пришли в пасмурный сырой день, когда Тото, изголодавшейся по свету, по краскам, по милым домашним вещам, пансион — больше чем когда-либо — представлялся юдолью отчаяния.
Даже ее платье гармонировало сейчас с окружающей ее серенькой жизнью: за исключением воскресений и праздников, все jeunes fills, порученные попечению мадам Ларон, ходили в коричневых кашемировых платьях — своего рода форме, напоминающей о монастыре.