Твоя К.
Шрифт:
Макс устоял перед давлением отца. Заканчивая школу, стал брать уроки рисования, перед тем как поступить в Бохаус. Среди студенческого возбуждения, контактов с преподавателями, высланными из слишком авторитарной Венгрии, таких как Мохоли-Надь, который ратовал за новое видение в искусстве, фотомонтаж или фиксирование разных видов, он научился выбираться из своей скорлупы, и каждый раз это воспринималось как победа одинокого подростка. К его большому удивлению, отец не отвернулся от него. Было ли это от недостатка твердости? Или от того, что Эрик погиб и у Фрайхерра фон Пассау не хватило духу потерять второго сына? Они продолжали встречаться, хотя отношения стали натянутыми, церемонными, с отпечатком показной вежливости, что не могло не забавлять Мариетту во время семейных обедов. Зато барон сдержал слово, не дав сыну ни пфеннига.
Внезапно
Через час Макс спускался быстрыми шагами по Вильгельмштрассе с картонной папкой под мышкой, в которой лежали образцы. По пути он думал, как его отец проводит дни в этом квартале, где много официальных зданий с красновато-коричневыми фасадами, где находятся министерства юстиции, финансов и иностранных дел. Расположенная неподалеку от Рейхстага и Бранденбургских ворот спокойная и тихая улочка власти, спрятавшись под фонарями, выглядела почти провинциальной. Макс почувствовал, что волнуется. Что за птица эта Сара Линднер? Не осложнит ли она ему задачу? С тех пор как она наложила свои коготки на часть коммерции в универмаге своего отца, ей сопутствует постоянный успех. Макс боялся конфронтации с капризной дамочкой, которая наверняка станет давать ему советы. Да, она способна рисовать эскизы платьев, талантлива в обращении со швейной иглой, но разве она может хоть что-то понимать в его ремесле?
В глубине души Макс презирал женщин. Беспокойные и непредсказуемые, полные уверенности и всегда спешащие, они не задерживались на одном месте. При общении с Мариеттой и ее подругами ему казалось, что он задыхается. Женщины Веймарской республики танцевали в кабаре, курили на террасах кафе, занимались любовью втроем и бахвалились этим в своих женских клубах. Студентки, служащие, художницы, медички, работницы кинематографа, продавщицы, танцовщицы, стенографистки, телефонистки, фотографы, швеи — все они были душой метрополии. Они любили скоростные автомобили, шимми и фокстрот. Они были и царственными, и опасными. Однако, несмотря на все свое неистовство, эти женщины не были воплощением беззаботности. Напротив, они больше других доставляли хлопот.
«Эта особа будет очень благоразумной, если даст мне работать спокойно», — озабоченно подумал Макс о Саре Линднер. Пройдя еще немного, он остановился возле фасада универмага Линднеров. Одетые в униформу портье стояли перед многочисленными дверями, прохожие останавливались поглазеть на витрины. Линднеры были одними из первых, кто понял, как важно выставлять товары напоказ. Каждой вещи — от тюбика губной помады до мужской верхней одежды — придавалось одинаковое значение. Говорили, что Линднеры — выдумщики с деловой хваткой в крови, предполагающей дерзость, упорство и удачу. Их последней находкой был ресторан на последнем этаже, где играл один из лучших джазовых оркестров в городе.
Макс зашел под своды семиэтажного здания. В центре, в столбе света, падавшего со стеклянной крыши, возвышалась потрясающая стеклянная пирамида. В ней стояли изделия из богемского стекла, инкрустированные эмалью: фужеры для шампанского, вазы, графины с серебристыми горлышками для виски или портвейна, лежали куски аметиста и горного хрусталя.
Хитроумная композиция была блестяще освещена, и Макс остановился на несколько минут, чтобы полюбоваться ею. Продавщица — ее можно было узнать по строгому черному платью и стеклянной броши в форме пиона, который был эмблемой магазина, — предложила свою помощь. Когда Макс сказал, что у него аудиенция с фрейлейн Линднер, девушка вызвалась проводить его до седьмого этажа, где располагался офис, но он заверил ее, что сам найдет дорогу, воспользовавшись лифтом.
Импозантные двойные двери, инкрустированные перламутровыми панно, отделяли покои Линднеров от царящей в магазине суеты. Услышав имя, секретарь отвела посетителя в конец коридора, украшенного цветником. Толстая бежевая дорожка заглушала звуки шагов. Оставив двери открытыми, секретарь покинула Макса в большой комнате с канапе и несколькими стульями. На стене висел натюрморт, изображающий корзину с фруктами. Макс узнал работу Сезанна. Обстановка настраивала на сосредоточенность, что удивило его, так как он ожидал увидеть нечто более кричащее, рассчитанное на эффект.
— Господин фон Пассау? — позвал его мелодичный голос.
Макс всегда придавал первому впечатлению особую важность. Говорили, что оно никогда не подводит. Ему хотелось верить, что именно в первый раз горящие глаза, лишенные всякой наигранности и расчетливости, наполненные любопытством и отчасти беспокойством, всегда точно определяют человека, стоявшего перед ним.
Никогда он не забудет день, когда в первый раз увидел Сару Линднер. На девушке было светло-серое платье из крепдешина с узкими рукавами, подол которого был выше колен и открывал симпатичные ножки. Ожерелье из красивых жемчужин подчеркивало тонкость шей. Черты лица выражали твердый характер, поэтому лицо нельзя было назвать безупречным. Большие яркие глаза, кидающие на него внимательный и полный здравомыслия взгляд. Нос, покрытый веснушками, верхняя губа чересчур тонка, бледные щеки. И все-таки живость этого лица вызвала у него желание схватить свой аппарат и сфотографировать его. Сара была одной из тех женщин, которые сразу вдохновляют мужчин на неожиданные поступки. Рядом с ней все вдруг становилось возможным.
— Господин фон Пассау? Я не ошибаюсь? — добавила девушка, подходя ближе.
Он понял, что по-прежнему стоит на месте и с бьющимся сердцем смотрит на нее.
— Простите меня. Вы, должно быть, фрейлейн Линднер.
Она протянула ему руку. Перекладывая неудобную папку из одной руки в другую, Макс уронил ее. Стопка фотографий рассыпалась по полу. Смущенный, он нагнулся.
Исходящий от нее аромат беспокоил его — таинственные цветочные оттенки почему-то внушали ему тревогу. Сара Линднер наклонилась помочь. Ее темные волосы, аккуратно собранные на затылке так, что не выбивалось ни одной пряди, вызывали у него желание потрогать их руками. Словно выточенные, не обремененные кольцами руки, тонкие пальчики с ноготками, покрытыми бледным розовым лаком. Не смея поднять на нее взгляд, он рассматривал эти руки, дышал ароматом ее духов.
— Показывайте, — сказала она, садясь на колени и раскладывая фотографии вокруг себя полукругом.
Она внимательно все изучила, не произнося ни слова, подолгу рассматривая каждый снимок. Не смея перебивать, Макс протягивал ей фотографии. Никогда ранее он не ожидал оценки своих работ с таким трепетом. Даже мнение художественного директора «Ульштайна» не имело для него такого значения. Он старался отмечать малейшую мимику губ, блеск непроницаемого взгляда из-под черных ресниц, очень нуждаясь в ее одобрении, смущенно понимая, что это не только из-за работы, но и из-за него самого, его надежд, неосознанных грез, страхов, секретных желаний, завтрашних дней. Все это зависело теперь от нее, молодой незнакомки, сидевшей на коленках в комнате с видом на берлинское небо.
Наконец она подняла голову. Макс затаил дыхание.
— J’aime [14] , — со спокойной улыбкой, осветившей глаза, сказала она почему-то по-французски, будто слово «aimer» [15] содержало нечто большее, чем его немецкий эквивалент, будто только по-французски можно было передать все ее чувства.
Макс вздрогнул. Это было так неожиданно, что он остался неподвижен, догадываясь, что Сара Линднер — эмоциональная женщина, не боящаяся точно выражать свои мысли. Так или иначе, но одним этим словом она преподнесла ему самый ценный подарок.
14
Дама (фр.).
15
Любить, нравиться (фр.).