Твоя К.
Шрифт:
Боясь заразы, Ксения считала, что на холоде опасность заболеть уменьшается. Она хотела даже вытащить на палубу всю семью, но мать была очень слаба и лежала в полуобморочном состоянии под одеялами, которые ухитрилась раздобыть для нее Ксения. Девушка вызвала врача. Он быстро осмотрел больную, задержавшись взглядом на красной сыпи на ее руках и туловище. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего. Взяв Ксению за руку, он вывел ее в коридор.
— Не буду от вас ничего скрывать, мадемуазель, — прошептал он, но она перебила его:
— У вас ничего нет против бронхита, доктор? После рождения моего брата мать часто недомогала, но она сильная и всегда, вы знаете, поправлялась.
Врач озабоченно покачал
— Это не бронхит. Это тиф, и я ничего не могу с этим сделать, увы. Ни для нее, ни для остальных больных. Нет ни лекарств, ни условий, чтобы лечить болезнь. Посмотрите, что творится. Ужас! Я полностью бессилен. Это становится безумием, — добавил он шепотом.
— Но можно же хоть что-то сделать? — воскликнула Ксения. — А если мы устроимся на палубе, на свежем воздухе, то…
— Это не поможет, мадемуазель, поверьте. Мне очень жаль.
Подошедший матрос окликнул врача. Кинув на девушку последний извиняющийся взгляд, старик пошел дальше уставшей походкой человека, приговоренного к смертной казни.
Ксения стояла одна, сжав кулаки. Она не хотела принимать случившееся. Судьба не может быть настолько жестокой к ним. Потерять свою мать теперь, когда они уже вошли в Босфор, когда они в нескольких кабельтовых от Константинополя! Девушка потерла затылок, напрасно стараясь уменьшить боль, которая, словно тисками, сдавливала позвоночник. Нужно было чудо, чтобы помочь им выбраться из этого кошмара и достигнуть Парижа — конечного пункта назначения, за который она так ратовала в Одессе, по непонятной причине предпочтя Францию Англии. Она часто вспоминала свою французскую гувернантку с элегантным шиньоном и проницательным умом. Стройная брюнетка мадам Вердьер обладала живым характером. Нина Петровна даже обеспокоенно говорила мужу об отсутствии у гувернантки степенности, но генералу такая живость только нравилась. Мадам прожила с ними два года, уехав домой перед самым началом войны. Ксения не знала, что стало с ней теперь. Может быть, она напишет ей, когда они доберутся до Парижа. Но теперь столица Франции казалась миражом, который при приближении только удалялся. Девушка с тоской подумала, не приговорена ли она к вечному пребыванию на этом проклятом корабле, который не может пристать к берегу, корабле-призраке, пассажиры и команда которого будут умирать один за другим, пока он не превратится в большой плавающий гроб.
Гроба у Нины Петровны Осолиной не было. Ее тело, завернутое в белую простыню-саван, положили на деревянную доску. Пять моряков принимали участие в похоронных церемониях, длившихся весь день. Один матрос играл на трубе траурную мелодию. Под жалобные звуки его товарищи выстроились в шеренгу. Погода была отличной: светило яркое солнце, делая небо по-зимнему ослепительным. Брезентовые навесы, британский флаг и сигнальные флажки трепыхались на ветру. Корабль стонал под напором волн. Священник служил панихиду. Несколько пассажиров пели: «Со святыми упокой…»
Ксения взяла Машу за руку, прижав Кирилла к ноге. Расправив плечи, она держалась прямо и смотрела вдаль, туда, где виднелась линия горизонта. У нее были холодные руки и такое же холодное сердце. Оттого, что она хоронила мать не в их фамильном Осолинском склепе в Петрограде рядом с отцом, окруженная родными и близкими, а опускала ее тело в море к морским чудовищам, девушка чувствовала себя обворованной. Ее мать исчезала из ее жизни, не оставляя после себя даже могилы. Все это настолько угнетало Ксению, что у нее не было даже сил молиться в этом сошедшем с ума мире.
Няня стояла с другой стороны Маши. Слезы, которые она даже не пыталась вытереть, текли по ее лицу вдоль морщин. Тело ее сгорбилось, она через силу двигалась.
Матрос выдул последнюю жалобную
Пронзительно крикнула чайка над головами собравшихся. Девушка задержала дыхание. Быстрым движением два матроса наклонили доску, и тело покойной графини Осолиной заскользило навстречу морю. Когда оно подняло над водой сноп брызг, няня вскрикнула так горестно, что все вздрогнули. Захлебываясь от рыданий, Маша зарылась лицом в манто старшей сестры. Ксения, прижав сильнее Кирилла, свободной рукой обхватила девочку. Ее подбородок был так сведен судорогой, что она даже не могла разжать губы.
Накануне, когда умирала мать, а няня читала молитвы, она выпарывала драгоценности, спрятанные в одежде умирающей. Ее руки тряслись так сильно, что она несколько раз порезалась ножницами. Ногти были изломаны, пальцы — в ссадинах. Плечо украшал синяк — результат неудачного прохода в узкие двери каюты. У изголовья умирающей матери было стыдно думать о том, чего она лишена. Но уже следовало позаботиться о завтрашнем дне, о сбережении драгоценностей, которые помогут им выжить.
Она не плакала. Может быть, заплачет позже. Через несколько месяцев или лет. А возможно, не заплачет никогда. Эмоции занимают слишком много времени, а ей не по силам подобная роскошь. Надо подумать о суровой реальности, в том числе и о сохранности драгоценностей, которые некогда так подчеркивали красоту Нины Петровны на балах в императорском дворце. Необходимо позаботиться и о Кирилле, который обнимал ее за шею, и о Маше, теперь прижимавшейся к ней со всей силой своей печали, словно она хотела раствориться в старшей сестре.
Судно стало набирать ход. Белый саван какое-то время был еще виден на морской пенной поверхности, потом исчез в волнах. С сухими глазами Ксения Федоровна отвернулась. Вдали виднелись острые обветренные холмы острова Лемнос.
Часть вторая
Макс фон Пассау чувствовал себя счастливым человеком. Весна резко отодвинула злодейку-зиму, а вместе с ней запах мрачных, серых дней, галопирующей инфляции, хаоса и нищеты. Ветер нес в себе многообещающее спокойствие, деревья под голубым небом украсились нежными почками. За ограждениями, обклеенными рекламными афишами, поднималась туча пыли от стройки, откуда доносились звуки ударов молотов о металлические балки.
На Курфюрштендам Макс, забыв осторожность, спрыгнул с подножки, не дожидаясь остановки трамвая, и лишь чудом избежал столкновения с автобусом. Водитель, рассерженный таким легкомыслием со стороны молодого человека, нажал на клаксон, призывая нарушителя к порядку.
Какой же все-таки прекрасной была жизнь! В конце дня конторы и магазины выплескивали на улицы толпы симпатичных работниц, показывающих прекрасные ножки из-под легких юбок. Муслиновые шарфики весело развевались на избавленных от длинных волос шеях. Цокот каблучков раздавался по мостовой. Медные ручки баров и кабаре блестели на солнце. Юноша подметал порог возле дверей ресторана со сверкающими окнами, огни которого так и ждали сумерек, чтобы засиять электричеством. Как всегда, ночь обещала быть долгой и безрассудной.