Твоя К.
Шрифт:
Берлин заново приобретал кисловатый привкус надежды, а молодой Максимилиан Фрайхерр фон Пассау — беззаботность. И не только потому, что денежная реформа Густава Штреземана [7] оборвала казавшуюся бесконечной спираль инфляции, но и потому, что Макс за последние сделанные им фотопортреты только что получил кругленькую сумму в новых, обеспеченных золотом рейхсмарках, которые не потеряют своей ценности, даже если их положить в банк. Наконец-то он сможет позволить себе несколько достойных его имени ужинов. Кто бы знал, как он устал от картофельных салатов, безвкусных консервов
7
Немецкий политик, с августа по ноябрь 1924 года — канцлер коалиционного правительства, потом министр иностранных дел.
Кого там только не было: танцовщицы с напудренными лицами и накрашенными яркой помадой губами; молодые неизвестные актрисы, старающиеся привлечь внимание театральных агентов; журналисты из издательских консорциумов «Мосс» и «Ульштайн». Большинство маленьких круглых столиков были заняты, отовсюду раздавался звон бокалов. Со смехом Макс отметил, что царица заведения поэтесса Эльза Ласкер-Шюлер, предпочитающая носить мужские костюмы, на этот раз была одета во все женское. В шляпке из каракуля она что-то царапала в своем блокноте. На столике перед ней стояла чашка кофе. Свободной рукой Эльза рассеянно теребила колье, украшавшее ее белую кружевную блузку.
Официант в длинном белом фартуке обошел Макса с видом эквилибриста, балансирующего с подносом, полным пивных кружек. Молодой человек продвигался по залу в поисках свободного места. Особы, не имеющие громких имен в мире искусства, в основном собирались в первом зале, называемом «маленький бассейн», в то время как знаменитости занимали постоянные столики просто в «бассейне».
Несмотря на своеобразную обстановку, больше напоминающую вокзальный зал ожидания, Макс чувствовал себя как рыба в воде.
— Макс, иди сюда! — услышал он знакомый голос.
Восседавшая на стульчике молодая брюнетка с антрацитовыми глазами махала ему рукой.
Повесив головной убор на крючок вешалки, Макс подошел к своей сестре Мариетте, лукаво смотревшей на него из-под безупречных линий бровей. Длинные серьги свисали ниже короткой прически под мальчика, что еще больше подчеркивало острые, как лезвия, черты лица. Ее окружала свита из двух-трех мужчин, которые, соблазненные ее цинизмом, любили повиноваться приказам, и несколько непонятных девиц, таких же высокомерных, как и их лидер.
— Подвинься, Мило, пусть мой младший братишка присядет, — велела Мариетта соседу, толкнув его. — Ну, и в каких ласковых руках ты уже успел побывать, мой милый? У тебя глаза просто горят от удовольствия. Как у лисы, которая только что полакомилась канарейкой. Ты сегодня такой соблазнительный. Тебе очень идет эта небрежная манера одеваться. Широкие брюки, отросшие волосы… Превосходно. Не хватает только бородки, как у всех этих поэтов, которые нас окружают. Жаль, что мы родственники. Какая бы прекрасная пара из нас получилась, правда? Давай рассказывай, котик. Мы хотим все знать. Мне кажется, я не видела тебя уже целую вечность. Как дела на личном фронте?
Мариетта говорила много и начальственно, грубым, но чувственным голосом. Забросив в чулан с тряпками все запреты и формализм своего прусского образования, молодая женщина непочтительно и бездумно говорила все, что приходило ей на ум, выдавая длинные монологи, в большинстве своем глупые, хотя время от времени ей удавалось поразить окружающих блестящим интеллектом.
Макс сел на место, освобожденное одним из воздыхателей сестры — юношей со скошенным подбородком, страдающим от любви к Мариетте с детства, еще с тех времен, когда во время совместных прогулок в Тиргартене [8] он дергал ее за косички.
8
Парк и прилегающий к нему район Берлина.
Мариетта тут же прижалась к брату. Широкое шелковое вечернее манто с шиншилловой оторочкой соскользнуло с ее плеч, обнажив ключицу с тонкой бретелькой сверкающего платья из парчи. Двадцати шести лет, девушка была на год старше брата, но любила демонстрировать инфантильность вперемежку с манерами роковой женщины. Все зависело от ее настроения и от того, как, где и с кем она провела предыдущую ночь. Макс заметил, что кругов под ее глазами не было, сестра выглядела бодро.
— Я голоден как волк и хотел бы поесть, — сказал он. — Наконец-то у меня завелись деньги. Угощаю всех выпивкой.
— В таком случае тебе не придется нас уговаривать, — отозвался Фердинанд Хавел, поднимая руку, чтобы позвать официанта, и добавил, поправляя пальцем на носу маленькие круглые очечки: — Что мы празднуем?
Макс был удивлен, обнаружив своего лучшего друга в свите Мариетты. Этот молодой студент, изучающий юриспруденцию, строго относился к экстравагантной молодежи, привыкшей к легким деньгам прошлого года, когда самые изворотливые спекулировали на бирже ценными бумагами, пили шампанское вместо воды, носили галстуки с большим узлом, чтобы походить на богему.
У Фердинанда не было времени заниматься подобными вещами. Его отец, талантливый юрист, разорился в годы инфляции, которая, как солнце снег, растопила все его сбережения. Фердинанд вынужден был помогать родителям, как мог, но зарабатывать удавалось только себе на еду. В отличие от воздыхателей Мариетты, каждый вечер наряжающихся в смокинги и накрахмаленные рубахи, он носил единственную на все случаи серую пару с засаленными рукавами, а ворот его сорочки был весьма сомнительной чистоты. Но и он, без сомнения, попался на крючок Мариетты.
— Я же хороший фотограф, — пояснил Макс. — Вот продал серию портретов требовательному клиенту, отсюда и моя сегодняшняя щедрость. Кроме того, я убежден, что еще понадоблюсь одному из руководителей «Ульштайна».
— Неужели нельзя не вспоминать все эти газеты и прочие неприятности? — спросила Мариетта, показывая пальцем на метрдотеля, который как раз проходил мимо с газетами в руках. — И чего же ты хочешь, малыш? Заниматься рекламой? Или фоторепортажами? Ты такой одаренный, манипулируешь всей этой сложной техникой, как маг. Я просто обожаю, когда ты закрываешься в лаборатории среди бутылочек и ванночек. Словно волшебник, который готовит магические снадобья.