Твердая Рука

Эмар Густав

– Однако позвольте, кабальеро! – рассмеялся полковник. – Я возьму, конечно, эту, как вы ее называете, пачкотню, но я выдам вам расписку в получении.

– О нет! – воскликнул сенатор. – Вы испортите все дело!

– Но как же?

– Ни слова больше! Я не желаю, чтобы дон Фернандо чувствовал себя моим должником.

Возможно, полковник и продолжал бы настаивать, если бы в передней не поднялся шум; вслед за тем в комнату влетел до смерти испуганный человек и не своим голосом завопил:

– Индейцы! Индейцы! Индейцы!

Этим человеком был Кидд. Его лицо

и руки были в крови, разодранная одежда была покрыта густым слоем пыли; по всему было видно, что он едва ушел от своих преследователей.

Все возрастающий гул голосов, доносившихся с улицы, подтверждал слова Кидда. Полковник и сенатор вскочили со своих мест.

– Кидд?! – воскликнул полковник.

– Да, я… Но не теряйте времени, капитан, язычники следуют за мной по пятам! Я опередил их на какие-нибудь полчаса. Ничего далее не слушая, дон Маркос поспешно вышел.

– Откуда ты? – обратился дон Руфино к бандиту, как только они остались наедине.

От взора дона Руфино не ускользнул жест досады, невольно вырвавшийся у Кидда при виде сенатора, присутствие которого он сразу не заметил.

– А вам что до того? – сердито ответил Кидд.

– Мне надо знать.

– У каждого свои дела! – насмешливо произнес бандит.

– Опять задумал какое-нибудь предательство?

– Возможно! – с сардоническим смехом произнес бродяга.

– Может быть, против меня?

– Как знать!

– Ты будешь говорить?!

– Зачем говорить, раз вы сами догадались?

– Итак, ты затеваешь новую интригу против меня?

– Я принимаю меры предосторожности, только и всего.

– Негодяй! – крикнул сенатор.

– Не кричите, – презрительно пожал плечами Кидд. – Я не боюсь вас. Все равно вы не посмеете убить меня.

– А почему бы и нет?

– Хотя бы потому, что капитан не так уж расположен к вам, чтобы простить, если вы проделаете подобную штучку в его доме.

– В этом ты глубоко заблуждаешься, злодей. Сейчас я докажу тебе!

– Что вы сказали?! – произнес бродяга, тревожно озираясь и пятясь к выходу.

Но дон Руфино молниеносным движением уже схватил со стола один из пистолетов дона Маркоса, и, прежде чем Кидд успел выбежать из комнаты, раздался выстрел, и бандит упал на пол с простреленной грудью.

– Умри, разбойник! – крикнул сенатор, отшвырнув в сторону пистолет.

– Да, я умру, но буду отомщен, – прошептал бандит. – Хорошо сыграно, маэстро, но скоро наступит и ваш черед. Скорчившись в предсмертной судороге, бродяга испустил последний вздох. Но и мертвое, искаженное агонией лицо Кидда сохранило выражение дерзкого вызова, от которого невольно содрогнулся сенатор.

– Что случилось? – воскликнул полковник, поспешно входя в комнату.

– Ничего страшного, – равнодушно ответил дон Руфино. – В порыве гнева я прикончил этого негодяя.

– Vivo Dios! Вы прекрасно сделали; жаль только, что вы опередили меня: дело в том, что я получил сейчас доказательства его измены… Эй, кто там! Убрать отсюда эту падаль и выбросить ее на улицу! – крикнул полковник. Вбежавшие солдаты исполнили в точности это приказание.

– А

что, индейцы, действительно, подходят? – поинтересовался сенатор.

– Видна уже пыль, поднятая их конницей. Нельзя терять ни минуты. Я могу рассчитывать на вас, сенатор?

– Вполне!

– В таком случае, идемте. Они вышли.

Кидд, действительно, со свойственным ему макиавеллизмом [79] , подготовил новое предательство, первой жертвой которого стал он сам.

В городе царило смятение. Улицы были запружены спешившими на свои посты солдатами, бегущими куда-то в панике стариками и женщинами с детьми, пеонами, примчавшимися в крепость с искаженными от страха лицами; повсюду носился ошалелый скот, брошенный на произвол судьбы погонщиками, которые были призваны занять свои посты на укреплениях. А вдали в облаках пыли показалась уже лавина индейской конницы, катившейся к стенам крепости со скоростью вихря.

79

Макиавеллизм – хитрая и умная политика, не стесняющаяся в средствах для достижения своей цели. Названа так по имени Макиавелли, итальянского государственного деятеля эпохи Возрождения.

– Их много! – шепнул сенатор на ухо полковнику.

– Их слишком много, -ответил полковник. – Но тише! Не подавайте вида!

Прошло двадцать минут – двадцать минут невыразимо тревожной тишины, в продолжение которой защитники Квитовака могли наблюдать за противником и представить себе грозную опасность, надвигавшуюся на них. Да, это не бьм один из обычных партизанских индейских набегов на границу; на этот раз, говоря словами одного очевидца, «казалось, что индейское море вышло из своих берегов».

Индейцы мчались во весь опор. Большинство их были вооружены огнестрельным оружием. Они неслись с диким воинственным гиканьем, припав к лукам своих седел и вызывающе потрясая в воздухе копьями, луками и ружьями.

Подскакав к стенам укреплений, всадники взвихрились, потом, внезапно приподнявшись на стременах, осыпали мексиканцев градом пуль и стрел. Солдаты, не дрогнув, послали ответный залп; десятки заметавшихся по степи коней без седоков наглядно свидетельствовали о меткости их огня. К несчастью для мексиканцев, солнце уже садилось. Очевидно, индейцы, любители ночных атак, заранее приурочили свое появление к этому времени.

Полковник, предвидя, что ему придется, быть может, спасаться бегством, поставил в резерв отряд из полусотни самых смелых кавалеристов, приказав им ожидать его дальнейших распоряжений.

Между тем после первой отбитой атаки индейцы отступили за пределы ружейного выстрела и не возобновляли нападения. Только немногие из всадников, на самых горячих скакунах, носились врассыпную под стенами крепости, подбирая раненых и заарканивая коней. Полковник запретил стрелять по ним – не из чувства человеколюбия, конечно, а ради экономии боевых припасов, которыми гарнизон располагал в весьма ограниченном количестве.