Тутти Кванти
Шрифт:
Приятели-охотники выбирались в этот укромный уголок не единожды в год и неизменно вдосталь набивали остроклювых, хищных скалеров, нагуливавших на рыбном пастбище озерца вкуснейшее горько-сладкое мясо.
Из-за пристрастия к птичьей охоте они с молодости приклеили друг другу клички пернатого происхождения, по-братски разделив на двоих брачный скалерный зов: крилли-чваа. Их подлинные имена были лишь в служебном обороте: в кредитном банке-спруте, где Крилли заведовал процентным сектором, и в Планетарном хранилище эталонов, где Чваа занимал элитарный пост распорядителя закрытого фонда нормативных культовых
— Со вчерашнего вечера никак не выясню у тебя — то сборы, то гонка сюда, — отчего ты такой вяленый? Может, и по вкусу не уступишь блаомюлю валерийской солки? Может, ты созрел для прожевывания и опрыскивания керметским пивом? Так я бросил в багажный отсек баллончик, могу вернуться…
Благовоспитанный, чуткий к чужим огорчениям Крилли попытался растормошить подавленного чем-то Чваа. Тот в этот момент угрюмо вырывал арбалет у старавшейся разоружить охотника лианы. Сладив с коварным врагом в союзе с тойсом, складным топориком, Чваа громоздко выругался и тяжко, с раскатистым злым пристоном вздохнул.
— Когда мы с тобой про эпидемию говорили?
— Севесешную? Декады две назад. Кстати, у меня сумасшедшая новость в связи с ней…
— А у нас уже не новость — старость. И потому, что заразили хранилище на другой день после нашего разговора, и потому, что лихо старит эта эпидемия все живое.
— Что стряслось, Чваа?.. Иди за мной, здесь свободный проход…
— Оказывается, наша Планетарка по маковку забита «богами», которые до того озабочены состоянием эталонов, что буквально засыпали все службы своими грязными бумажонками. И попробуй отмойся!
— Не хочешь ли ты сказать…
— Да-да, мне тоже прилепили на лоб «свс». Не видно? Присмотрись получше…
— Получается, я еще вчера присмотрелся, только не понял, что бациллы впились и в тебя. Как же сварганены обвинения?
— Как обычно: капля истины, океан клеветы… Давай присядем, задыхаюсь что-то…
— Может, вернемся? В вездеплаве аптечка…
— Ничего, сейчас пройдет… Если помнишь, повседневная работа моего фонда заключается в изучении, систематизации и, в случае необходимости, реставрации древнейших документов, унаследованных нами от многочисленных религий прошлого. Именно реставрации и приделали длинные лживые ноги, и пошла она гулять по культовым — сперва в хранилище, потом, вообрази-ка, в синклите Е2, — представая и перед нашим реве, и даже перед этим зловещим Шш как способ для исторических передергиваний, передержек, инсинуаций — с целью искажения краеугольных религиозных догм и постулатов.
— Не укладывается в черепе… Не иначе справедливость на планете впала в летаргический сон.
— Не имею информации о планете, а в столице, похоже, это так и есть.
— Позволь наивный вопрос: зачем сотрудникам закрытого фонда искажать старые догматы?
— Старые, но не устаревшие. Ты запамятовал одну из непреложных аксиом нашего вероучения. В нем — в нынешнем его виде — вообще ведь царят догмы, которые восходят к древнейшей апостольской троице, навязанной и нам в качестве святой, — Нрк, Ргл, Пнн. Лишь этим богам и молимся, лишь их прозрениями живы, лишь их прорицаниями поверяем чистоту своих деяний и помыслов.
— Давно мучаюсь крамолой: святые здравствовали в таких вековых толщах, что точные даты отскочут
Чваа иронически взглянул на приятеля и толкнул его плечом.
— Сходи к банковскому реве, пусть укрепит тебя в вере — она подослабла.
— Возможно, это произойдет гораздо раньше, чем ты думаешь… Но на свой вопрос я не получил ответа.
— Тысячу лет назад святая троица расчревилась не просто истинами, но веропровидческими истинами! В этом вся суть. Раз апостолы божественно провидели не возникшее еще время, значит, ныне, когда оно наступило, равно как и на каждый вновь наступающий день, их наставления есть не мертвая, но живая плоть.
— Все равно не схватываю. Для чего тебе при реставрации полуистлевших канонов что-то в них передергивать, а тем паче искажать…
— Вот плоды твоего юношеского недолюбливания логики — не обижайся, нареченный брат Крилли… Коль скоро нынешнее вероучение зиждется на апостольских прорицаниях тысячелетней давности, которые я злонамеренно и тайно искажаю в толстостенной тиши закрытого фонда, значит, и оно, нынешнее, становится неточным, фрагментарно искаженным. Кропотливо изучая патриаршие заветы, духовные академики Державного синклита, утверждается в «свс» и — внемли, Крилли! — подтверждается терцетом, скрупулезно переносят подтасовки, в которых меня якобы уличили, в вечно живое вероучение, развиваемое на базе неиссякаемых исследований религиозными лидерами, прежде всего, конечно, Поводырем…
В неподдельном ужасе Крилли стиснул виски, шепотом вскричал:
— Тебя обвиняют — ни много ни мало — в преступлении против религии?!
— Практически так, хотя пока такой формулировки мне не предъявлено. Но и точки в деле еще нет…
— Но ведь опровергнуть обвинения очень просто: структурный анализ бумаги, считывающий нейтрон… У вас нет приборов, что ли? Давай монускрипты мне — в банке набили руку на распознавании фальшивок.
— И приборы есть, и результаты экспертизы: искажений текстов нет. Ни одного!
Крилли в волнении вскочил.
— Так в чем же дело, Чваа? Ведь аппаратура не может лгать, ты невиновен!
— Терцет попросту отмахивается от полученных итогов. Не хочет даже обсуждать их. Исходит лишь из того, что в принципе при реставрации подделки возможны. А раз возможны, стало быть, имели место, стало быть, я — вероотступник. Такая вот простенькая логика.
— Неспроста я с юности ей не поклонялся, зря ты меня только что укорял.
— Не верят культовики своим подданным. А почему? Сами по маковку погрязли в черных мирских грехах и соблазнах — вот в чем беда. А нас по себе судят.
— Что же теперь делать, Чваа? Сидеть, сложив крылышки, — записаться в самоубийцы…
Чваа быстрым щелчком сшиб с колена глебла, ядовитого тростникового паука, и тихо, как откровение, поведал:
— Один терцетчик — не дрянь. И не из трусов. Во-первых, объяснил: реве хранилища из шкуры лезет, лишь бы изобличить крамолу, — надеется на повышение. На инструктаже у Шш он понял: выявление отступников угодно. Во-вторых, согласился написать особое мнение — о моей полной невиновности, с приложением данных экспертизы.