Тутанхамон
Шрифт:
— Спокойной ночи, — бросила Нефертити и поспешно удалилась.
Дождавшись её ухода, Тутанхамон подошел к жене и неожиданно присел.
— Сокровище ты мое. Скажи ей как-нибудь при случае, чтоб не вмешивалась в мои дела. Я очень люблю и уважаю её, но в делах государственных мне никто не должен мешать.
За пять лет супружеской жизни Анхеспаамон никогда не видела мужа таким раздраженным. Несколько растерявшись, она попыталась его утешить.
— Успокойся, успокойся, мой любимый.
Бывает состояние души, когда успокаивающий больше раскаляет,
Тутанхамон был неудержим.
— Я призван руководить народом, а не объедать его. Хотя бы ради человеческой справедливости. Народ — моя опора. Вот вернусь из Куша и сам лично проверю состояние дел простолюдинов.
— И я с тобой, не сердись ты только… Ну, пожалуйста.
— И так все фиванские жрецы смотрят на меня с нескрываемой ненавистью. Боюсь я их. Вот верховный жрец Эйе. Ты помнишь, как он огрызнулся? — фараон, видя сострадание жены, несколько успокоился и говорил уже тише.
— Оставь его в покое, — говорила жена. — Он муж кормилицы моей матери. Правда, несколько изменился после смерти жены. Но все равно — он близкий нам человек. Отец ему очень доверял.
— Да не очень, — Тутанхамон стоял на своем. — Что-то он взъелся на твою мать…
— Ах, тебе это просто кажется. Он любит маму как родную дочь. А ты все подозреваешь, подозреваешь, — пошутила она. — Правду говорят — Небхепрурв очень молодой и горячий. И что сгоряча можно натворить множество бедствий.
Тутанхамон сделал жест, означавший — мне все равно, пусть говорят что хотят.
— Никакой беды не будет. Я за справедливость и разум, которые должны сочетаться в каждом человеке, будь он обыкновенны простолюдин или же верховный жрец.
— А во мне есть такое сочетание? — кокетливо спросила жена, одарив его ослепительной улыбкой.
Фараон нежно обнял её и ласково произнес, понижая голос до шепота.
— В тебе есть все. Ты единственно реальное мое богатство. Я весь дышу тобой и не мыслю жизни без тебя. Пожалуй, только одно обстоятельство иногда ввергает меня в пучину сомнений.
— Какое, о повелитель моей души, — воскликнула она, не сводя с него восхищенных глаз.
Правитель убрал руку и, грустно покачав головой, горько признался:
— Ты часто слушаешься маму и этим терзаешь меня.
Анхеспаамон беспомощно развела руками.
— Я между двумя огнями, — вздохнула она. — Муж и мама. Как мне трудно. Бывая рядом с тобой, мне кажется, я предаю её. С ней — словно предаю тебя. Вы оба в равной степени мне дороги. Даже не знаю, как избавиться от ощущения ложного вероломства.
— О чем ты говоришь, милая? — встревожился супруг.
— Хандра напала. Но ничего, пройдет.
Фараон встал.
— Я не имею права ревновать тебя к ней. Она твоя мать, а, значит, и моя тоже. Но, я считаю, не надо ей вмешиваться в государственные дела.
Анхеспаамон быстро взяла себя в руки, переборов уже неуместную сентиментальность. Потеряв отца, изменившего богу Амону и потому теперь уже оскверненного, она лишилась и его преемника — мужа сестры Меритамон Сменхкара, который правил страной всего полтора
— Будь уверен, — обнадежила она, не станет. Объясню я ей. Знаешь, она очень переживает за Меритамон…
— Знаю, — перебил он её. — И что нашла в этом Упнефере твоя сестра?
— Он хорош собой, а сестра моя вдова.
Тутанхамон подал руку жене, помог ей встать.
— В искренности его я сомневаюсь только потому, что слишком он убедителен в речах.
Она обиделась, скорее за сестру.
— Ты, по-моему, сомневаешься во всех, кого знаешь.
— Меня настораживает его готовность угодить. Тот, кто старается угодить, меньше выделяется благородством.
Звуки литавр и барабанного боя громким эхом отзывались в просторном полукруглом дворе царя Куша. Сам он сидел с гостями — Тутанхамоном, Нефертити, Эйе. Приезд гостей не очень-то обрадовал хозяина, хотя внешне он этого ничем не проявлял. Мысль о том, что в прошлом году он недодал правителю Египта тысячу рабов, приводила его в уныние.
Тем временем двое слуг вынесли на всеобщее обозрение тяжелую гипсовую статую кушского царя и уложили её посреди двора. Откуда-то появился палач с обнаженным мечом и, обращаясь к статуе, грозно начал.
— Мой царь, я посланник бога, прибыл за твоей душой. Мой царь, я посланник твоего народа, прибыл за твоим телом. Богу и твоему народу, по обычаю наших предков, суждено сегодня, в день тридцатилетия твоего вступления на престол, отправить тебя в потусторонний мир, ибо ты стал немощен и дряхл. Готовь себя в загробный мир — молись!
Барабаны и литавры стихли. Царь стал на колени и, прочитав молитву, сел на свое место.
— Во имя благополучия народа, — громогласно заревел палач и сильным ударом меча отрубил статуе голову.
Нефертити ахнула. Закрыв лицо руками, она инстинктивно прижалась к Эйе, испуганно причитая:
— Как страшно… Я боюсь… Я хочу…
Предусмотрительно оглядевшись, Эйе убедился в том, что его не видят. Незаметно для окружающих обнял царицу.
— Я тоже хочу, — страстно прошептал он, задыхаясь в моментально охватившем его экстазе.
— Обряд свершен, хеб-сед окончен. Старого фараона нет. Пусть здравствует молодой, — заканчивает палач.
Слуги уносят останки статуи. Царь Куша нехотя встает, обегает трижды двор, после чего усаживается, тяжело дыша.