Трудное счастье
Шрифт:
— Так что же ты обо всем этом думаешь? — тихо спросил он.
Челси посмотрела на него в зеркало, держа щеточку для туши у самых глаз. Пожала плечами.
— Я не знаю.
— Ты шокирована? Она опустила глаза.
— Немного.
— Да, я тоже.
Оба стояли, не зная, что сказать дальше. Том продолжил:
— Думаю, тебе будет совсем не кайфово, когда все узнают о Кенте. — Он специально заговорил тем языком, который слышал в коридорах. Сегодня сленг казался очень подходящим, к тому же делал их с дочерью ближе.
С опущенной головой она пробормотала:
— Да… должно быть.
— Ты злишься
Она все еще не поднимала глаз, и тогда Том присел, чтобы видеть ее лицо.
— Немного, правда?
— Правда, — неохотно призналась Челси.
— Это нормально, я бы тоже психовал на твоем месте.
Она закрыла дверь шкафчика и повернулась к отцу.
— А дедушка уже знает?
— Да. Я вчера днем ездил к нему и рассказал.
— И как он?
— Ты же знаешь деда. Он никого ни в чем не винит. Он сказал, что со временем мама поймет — и мы все поймем, — что Кент, возможно, обогатит нашу жизнь, а не обеднит ее.
Челси вгляделась в лицо Тома, измученное от бессонницы и забот. Прозвенел звонок, предупреждающий, что через четыре минуты начнутся уроки. Она хотела сказать: «Но он уже обеднил нас, он забрал наше счастье». Однако, произнеся это вслух, она вдохнет в слова жизнь. Может, если не говорить ничего, это окажется неправдой.
Том слегка подтолкнул дочь к дверям.
— Тебе лучше идти, детка, чтобы не опоздать на занятия.
Внезапно она почувствовала, как сильно любит его, и вся злость на него словно испарилась. Она потянулась и прижалась щекой к его щеке. Он выглядел таким одиноким и усталым. У дверей она грустно улыбнулась отцу и ушла, унося с собой воспоминание о его измученном лице.
Глава 10
До четвертого урока Челси и Кенту удавалось избегать встречи. Он не приближался к своему шкафчику, около которого они раньше встречались, и Челси обходила это место стороной. Но перед четвертым уроком Кенту понадобилась забытая тетрадь, а Челси. торопясь на занятия, выбрала кратчайший путь к кабинету общественных наук и теперь проходила мимо места их с Кентом встреч, места, где они улыбались друг другу и чувствовали, как их сердца ускоряют свой бег.
Сейчас при воспоминании об этом они ощущали только стыд. Челси протискивалась через группу ребят, когда Кент вывернул из-за угла, и они столкнулись лицом к лицу. Оба остановились, потом резко развернулись и разлетелись в разные стороны так быстро, как только смогли. Опи покраснели, поспешно удаляясь в противоположных направлениях. Оба понимали, что ведут себя глупо, и были смущены, и испытывали чувство вины за что-то.
Пятый урок — английский повышенной сложности — неотвратимо приближался. Миссис Гарднер, учительница, боялась его так же, как и Кент Аренс, ученик. Но время летело, прозвонил звонок, и в 12.13 Кент подошел к кабинету 232, где у дверей приветствовала своих учащихся Клэр.
Она знала, что должна поздороваться с ним, но не могла. Он знал, что должен сказать что-то, но не мог. Они обменялись быстрыми взглядами кошки и собаки, которые встретились в дверях, зная, что каждый из них может причинить боль и пострадать от другого. Клэр увидела отпрыска и живой портрет своего мужа. Кент увидел женщину, которая вышла замуж за соблазнителя его матери. И та, и другая точка зрения имели право на существование, но Кент, с младенчества воспитанный в уважении к старшим,
Она попыталась изобразить улыбку, но ни глаза, ни щеки ее в этом не участвовали. Когда Клэр закрыла двери и приготовилась начать урок, Кент уже сидел за партой, как и все остальные. На протяжении этого часа она всеми силами избегала встречаться с ним глазами — и когда рассказывала о греческих пьесах и мифологии, и когда раздавала тексты «Одиссеи» и говорила об исторических истоках классической литературы. Она объяснила, почему они будут изучать литературу в хронологическом порядке, перечислила отрывки для детального разбора, дала рекомендации, какие видеокассеты и книги помогут им понять греческую классику, и предложила дополнительные материалы по этой теме.
На протяжении всей лекции Кент застывшим взглядом смотрел на ее туфли. Боковым зрением она заметила это, а также его позу — немного перекошенную вправо спину, локоть на столе и палец, прикрывающий верхнюю губу. Он почти не двигался все пятьдесят две минуты урока.. Один раз Клэр забылась и посмотрела ему прямо в лицо и снова изумилась, до чего же он похож на Тома. Это пробудило в ней какое-то особенное ощущение, дежа вю, как будто она учила семнадцатилетнего Тома Гарднера, которого на самом деле никогда не знала.
Прозвенел звонок, ребята стали выходить из класса, и Клэр, стоя за столом, делала вид, что очень занята. Она опустила глаза, предоставляя и себе, и Кенту возможность расстаться не прощаясь. Но он задержался, пока все не вышли, и остановился перед ее столом, словно некий бесстрашный греческий воин.
— Миссис Гарднер?
Она вскинула голову. Силовое поле отрицательно заряженных ионов лежало между ними, отталкивая их друг от друга.
— Прощу прощения, что ворвался тогда в ваш дом. Я не имел на это никакого права.
Он резко повернулся и ушел, не оставив ей никакого шанса ответить. Темноволосая голова парня и его прямая спина исчезли за дверью. Одна, в опустевшем классе, Клэр почти упала в кресло, как будто он толкнул ее обеими руками. Она переживала целую бурю эмоций, сердце билось в ее груди, словно дикая кошка в клетке. Какие чувства испытывала она к этому мальчику? Не только возмущение. Он был сыном Тома, и не замечать этот факт стало невозможным. Ощущала ли она жалость? Нет, еще нет. Для жалости было слишком рано, но Клэр не могли не восхищать его прямота и смелость. Краска стыда залила ее щеки — ведь это она, взрослый человек, учительница, избегала его, а должна была бы показать пример великодушия. А вместо этого он, семнадцатилетний мальчик, взял на себя трудную задачу — заговорил с ней первым. Чего же другого она могла ожидать? Он, в конце концов, сын Тома, а Том именно так и поступил бы.
Мысль о Томе разбередила незажившую рану. Она сидела за столом и, словно оружие, готовила новые гневные аргументы, заостряя их на точильном камне собственной верности и честности по отношению к мужу все эти годы.
На последнем уроке Кент занимался поднятием тяжестей с тренером мистером Артуро. Аренс сидел верхом на обитой синим материалом скамье и качал руки при помощи пятнадцатифунтовой гантели, когда один из помощников из учительской передал мистеру Артуро записку. Тот взглянул на имя на обороте, потом подошел к Кенту и двумя пальцами протянул ему свернутый листок бумаги.