Труба Иерихона
Шрифт:
Грациозно соскочила, красиво, как балерина, прошла к столу. Полные груди слегка колыхались, ярко-красные соски смотрели в разные стороны. Смеющиеся глаза хитро скользнули по его напряженной фигуре.
Дмитрий наконец опустился за стол. Одуряющие запахи кружили голову. Из глубины души прорывался дикий зверь, что сейчас сожрет все, сгрызет с косточками, а потом набросится на эту сочную и зовущую самку.
Виолетта села по ту сторону. Глаза ее задумчиво пробежали по роскошным блюдам, пальчики на миг зависли над ломтиками рыбы.
– Советую, – сказала она, – начать вот с
– Разжечь? – воскликнул он. – Куда еще? У меня уже голодные спазмы…
– Так ешь же, – сказала она с некоторой ноткой удивления. – Какой ты… Не сдерживайся, не стесняйся. Никаких манер, ничего сдерживающего!.. Освободись от этих комплексов!.. Почувствуй себя свободным, раскованным!
И Дмитрий начал пир. Он в самом деле вскоре ощутил, как улетучиваются все эти комплексы, глупые правила, когда надо помнить, в какой руке вилка, в какой нож, под каким углом держать, мясо срезать ровными красивыми ломтиками, да на фиг все эти манеры, сдерживающие природные инстинкты человека, искажающие его натуру, его естество…
Он хватал обеими руками, рычал от удовольствия, пожирал мясо, запивал красным вином, пожирал рыбу и запивал ее тоже красным, и на фиг правила, что к мясу красное, а к рыбе обязательно белое, на фиг все, что придумывалось в королевских замках от нефига делать, под эти пританцовывания и нелепые размахивания шляпами! Он – мужчина, он жрет, как зверь, он и есть зверь!
А потом он прыгнул к ней прямо от стола, рычащий и распаленный. Даже не вытер лоснящиеся от жира пальцы, схватил, бросил на ложе и взял быстро, грубо, неистово. И тут же, еще не восстановив бурное дыхание, ощутил новый прилив звериной силы, похоти. Теперь начал наслаждаться медленнее, ничего не пропуская, стараясь взять все от этой самой древней и самой мощной страсти…
А потом он лежал на спине, бездумно глядя в потолок. В его теле что-то происходило. Просыпались жилки, какие-то спящие органы, которых он раньше не знал и не чувствовал, по всему телу растекалось ощущение сопричастности с этим миром, сродненности с ним.
Это было странное чувство. Приятное, очень приятное и одновременно тревожащее. Он не понимал, что может тревожить, ибо организм явно стал богаче, он больше чувствует и больше воспринимает. Теперь он словно бы мог понимать язык зверей и птиц, как говорится в сказках, понимать насекомых…
Насекомых, мелькнуло в мозгу. Почему подумалось о насекомых? Кто еще говорил о насекомых? Достоевский? Почему Достоевский, о насекомых говорили многие. Сладострастное насекомое… Это говорил не только Достоевский, любой биолог говорит…
Тело сладко вытянулось, из глотки вырвался довольный рык. Мышцы напряглись, расслабились, он с ликованием чувствовал, как отозвалась каждая жилка, как шелохнулся каждый хрящик.
– Ну как? – послышался рядом веселый голосок.
Он прорычал:
– Жизнь хор-р-р-роша…
Тихий смех был ответом. Он повернул голову. Она смотрела ему в лицо, чистая и светлая, на щеках ямочки, в глазах веселье, губы полураскрылись. Он поцеловал долго и неторопливо, упиваясь сладостью ее полных и горячих губ.
ГЛАВА 38
Солнце
На будильнике для звонка отмечена цифра шесть, а сейчас стрелка подбирается только к четырем. Дмитрий как можно неслышнее соскользнул с постели. Сердце сжималось от нежности. Самая лучшая на свете женщина… пусть спит, пусть наслаждается каждым мгновением сновидений. А они у нее должны быть такие же ангельские, как она сама…
Еще через час он входил в конспиративную квартиру прямо в центре города. Все верно, в центре затеряться легче, но, когда он увидел на пороге рослого золотоволосого парня… нет, мужчину лет под тридцать пять, захотелось выругаться. Если это один из тех, кто пойдет с ним на акцию, то проще сразу повеситься. Высокий и широкий в плечах, тот похож на былинного богатыря, переполненного силой настолько, что та открыто переливается через края, выплескивается широкой улыбкой и готовностью рубить голову Змею, помогать старушкам переходить улицу, взрывать имперские самолеты или по-тимуровски искать заблудившуюся козу подслеповатому бедуину.
Вот только золотые волосы богатыря были перехвачены на лбу ярко-зеленой повязкой, что придавала ему хищный вид. В комнате, помимо золотоволосого богатыря, находились еще трое. Поджарые и смуглые арабы, все трое с черными, как спелые маслины, глазами. Разница лишь в том, что одному явно за сорок, второму не больше тридцати, а третий совсем мальчишка, вряд ли старше семнадцати-восемнадцати. А если учесть, что южане обычно выглядят старше своих лет, то ему может быть и вовсе пятнадцать.
Все четверо встали, приветствуя его как старшего. Арабы слегка поклонились. Совсем чуть-чуть, но уважительно, как человеку, которому подчиняются не за его звание, а из-за его высоких достоинств.
Золотоволосый сказал сильным мужественным голосом:
– Меня зовут Иван… Тьфу, Карлом меня зовут, Карлом!.. А это, естественно, Ал-Мас, Моджади и, конечно, Ас-Зайдин.
Дмитрий не понял, почему «естественно» и «конечно», кивнул всем, жестом позволил сесть, поинтересовался сердито:
– А ты хоть язык знаешь?.. Или только эту фразу заучил?
Он и любовался богатырем, и злился, что прислали такого вот картинного Иванушку, в араба перекрашивать бесполезно: манера держаться и фигура не те.
– А чё? – ответил Иван на чистейшем арабском. – А вдруг я швед или немец? Тут их как муравьев!.. Местные платят хорошо, а все нефтевышки обслуживают только европейцы. Понятно, командуют арабы, но всякие там инженерики, слесаришки… Вот я и есть слесаришка.
Арабский его был слишком хорош для слесаришки из Швеции, что приехал по найму. Скорее он был так же хорош, как у Лоуренса, что с его внешностью голубоглазого викинга сумел настолько внедриться к арабам, что стал у них шейхом.
Дмитрий с изумлением покачал головой: