Тройной полярный сюжет

Куваев Олег Михайлович

– Заводи! – заорал Сашка.

– Счас! Счас! Если удержишь, так я заведу, – дрожащими руками Феникс вывинтил свечу и стал продувать цилиндр.

Лицо Сашки было темно-красным от напряжения, огромные жилы вспухли на лбу. Лодка вибрировала.

– Чистого бензинчика бы сейчас в цилиндр, сразу схватит, – шептал Феникс.

Сашка молчал.

Весло с треском лопнуло, и в тот же миг застучал мотор.

Несколько минут лодка вибрировала на месте и, наконец медленно пошла от завала.

– Силен

ты, однако, – удивился Феникс. – Прошлый год шесть человек под завал угодили. Неделю его разбирали, чтобы, выходит, трупы извлечь.

Сашка молчал. На месте Феникса маячило только зыбкое пятно, из которого летели трескучие, полные радости от пережитого страха слова.

– А еще в позапрошлом, значит, году был такой случай…

– Дерьмо ты, – перебил Сашка. – Никогда ты не возникал из пепла. Ты так и родился в пепле, дерьмо собачье.

Стучал движок, мелкая злая волна била о борт лодки. Надвинув капюшон штормовки на брови, Сашка сидел, зажмурив глаза. Лицо его было мертвенно-бледным.

Берег стал ниже, и все реже стояли низкорослые, искривленные морозом и ветром деревья. Тундра вгрызалась в них.

У ЭВЕНКИЙСКОГО ЧУМА

Шаваносов и незнакомец вышли на тундровую равнину. Невдалеке маячили сглаженные горы.

– Не в этих ли горах наша цель, Шаваносов? Шаваносов молчал.

– Не бойтесь. Маршрут к вашей птичке умрет в моем сердце.

– Гуси! – показал Шаваносов.

Низко над тундрой, вытянувшись косяком, тяжко летела гусиная стая. Незнакомец вскинул винчестер, повел стволом. Грохнул выстрел. Один гусь сломался в полете и, кувыркаясь, упал на землю.

– Вот и ужин, – весело сказал незнакомец.

На близком бугре возникла человеческая фигурка.

Вскоре они сидели у эвенкийского чума. Эвенкийка кормила грудью младенца, мальчик лет семи не спускал с них глаз, а старый худой эвенк говорил о дороге:

– Не надо туда ходить, – эвенк махнул рукой на дальний хребет. – Его зовут Крайний Камень. Дальше шибко худое место. Озер много, рыбы много, ягеля для оленя много – ходить нельзя.

– Почему?

– Шибко опасно. Сверху трава, внизу лед. Во льду эти… Выкрутило водой. Сверху трава. Стенки гладкие. Олень провалился – пропал. Человек, если один, тоже пропал.

– Встречал такие места, – сказал незнакомец. – Явление термокарста.

– Озера, – как во сне пробормотал Шаваносов. – Равнина… множество птицы…

Парнишка возбужденно поглядывал на Шаваносова и на отца.

– Маленько кочуем здесь, потом в Сексурдах, – рассказывал старый эвенк. – Там наше стойбище.

Шаваносов вынул обтрепанный дневник и принялся писать, положив его на колено.

– Заботитесь о потомках? – усмехнулся незнакомец.

ГИДРОГРАФЫ

Деревянная

причальная стенка была выстроена на берегу. Наверху, на обрыве, маячили темные северные избы. Вонзалась в бледное небо мачта радиостанции.

У причальной стенки стояло несколько обшарпанных катеров.

– Прибыли! – хрипло сказал Васька Феникс.

Он вылез из лодки, кинул на песок небольшой якорь, ткнул его сапогом.

Сашка Ивакин отошел к причалу. Сел. Закурил. Из-за берегового мыса вышло небольшое белоснежное судно. Остановилось поодаль от берега. Загремел якорь. Шлюпка отвалилась от судна.

…В шлюпке было трое парней. Они причалили лодку, выпрыгнули на берег и ушли в путаницу домов. Белоснежное, низко сидящее судно маячило на окрашенной закатом воде как мечта.

Ребята вернулись со звякающими и булькающими рюкзаками. Сашка подошел к ним:

– Что за судно, ребята?

– Гидрографы. Картируем отмели, – сказал хрупкий, совсем юный парнишка. Он был молод, белокур, красив какой-то девичьей красотой и оттого, видно, старался говорить тоном бывалого волка.

– А куда вы сейчас?

– На восток. – Высокий, похожий на эстонца парень доброжелательно смотрел на Сашку, низенький бородач укладывал рюкзаки.

– Меня не возьмете?

Бородач разогнулся, хмуро глянул на Сашку:

– Анекдоты можешь травить?

– Нет.

– Коку помочь, гальюн драить?

– Попробую.

– Несерьезный ты бич. – Бородач сплюнул. Они начали сталкивать шлюпку.

– Надо, ребята. Я не бич. Мне надо быть на востоке.

– Сказано, что нельзя, – ответил жестокий юнец. Бородач оценивающе глянул на Сашку.

– «Надо» – слово серьезное, – сказал он, помолчав. – Садись, если «надо»!

Высокий эстонец ободряюще кивнул головой и улыбнулся, показав прекрасные зубы.

В тихом моторном рокоте, в безоблачном солнце по гладкой воде медленно двигалось гидрографическое судно.

В рубке крутился самописец эхолота, вычерчивая прямую линию, и человек возле эхолота, прищурившись, сосал папиросу, косил взгляд на бумажную ленту и мурлыкал привязавшуюся с утра песенку:

…Мы люди моря. Живем на суше.

Нам делать нечего, мы ходим,

бьем баклуши…

С высоты птичьего полета можно было видеть, как судно, пройдя короткое расстояние, описывало кривую, и снова двигалось параллельным галсом, и снова разворачивалось, и снова шло параллельно… Как будто настойчивый упрямец разыскивал оброненную на морское дно небольшую вещицу.

В тесном кубрике с двухъярусными койками было трое. Один после вахты спал, укрывшись по самый нос байковым одеялом, другой читал толстую книгу, а Сашка Ивакин смотрел в потолок и кусал губы.