Тройная медь
Шрифт:
На зимние каникулы, вместо того чтобы махнуть, как обычно, на Домбай кататься на лыжах, он увязался за Ивлевой в студенческую экскурсию по Дагестану. Нужна ему была эта экскурсия, как рыбе зонтик! Да вот — поехал смотреть плотные и розовые верхнемеловые известняки, глины и мергели среднего мела… Вообще, какая-то чертовщина началась для него с той минуты, когда Вика Могилевская так некстати распахнула дверь его комнаты, увидела Ивлеву и выгнала ее. С первого курса Андрей попал под влияние Вики. Все кругом считали его донжуаном, и он поддерживал это лестное суждение о себе шутками, манерами обхождения с девушками. На самом же деле Андрей с отрочества был
Знакомство с Аленой было первой попыткой выйти из этого положения, стать тем, кем он старался быть в глазах окружающих и кем со временем привык себя сам считать.
Когда Вика выгнала Алену, он смолчал, боясь уже не столько расстаться с Викой, сколько опасаясь скандала, который мог бы бросить тень на его биографию.
И лето и почти всю осень он провел далеко от Москвы и в таких местах, где сила красоты природы заставляла забыть о многом, но унизительное чувство от того, что отношения с Аленой оборвались так пошло, не оставляло его. И он хотел как-то доказать самому себе, что ничего особенного не произошло. Лучшим способом для этого представлялось как бы заново начать знакомство с Ивлевой и довести до той точки, где оно оборвалось… Это удовлетворило бы его самолюбие.
Пока он писал ей письма и рассчитывал их отношения издалека, все было более или менее ясно, но стоило ему в Москве увидеть, как в перерыве между лекциями, чему-то улыбаясь, выходит она из темноватого коридора на свет, как сияют на загорелом лице ее синие глаза, и все расчеты смешались. Он был благодарен ей за то, что она пожала протянутую им руку и будто немного смутилась и обрадовалась.
Решительное объяснение он оставлял на Новый год, но Алена праздновала его дома. Потом — сессия… Он уговаривал ее ехать на Домбай. Она надумала ехать в Дагестан. Он поехал с ней. Однако она вела себя там, как чужая… Но, несмотря на это, когда ей понадобилось раньше времени лететь в Москву на день рождения матери, Андрей достал билеты и полетел с ней.
Алену встречала мать. И он был приятно удивлен ее моложавости, фигуре и тому, с каким вкусом и как модно была она одета, энергии, с которой она встряхнула его руку, знакомясь. Он даже усмехнулся про себя: «Чисто хлестаковская ситуация: и дочь мила, и маман недурна…»
Когда же Андрей вынес вещи на раскисшую от мокрого снега вечернюю площадь перед аэровокзалом и Ирина Сергеевна указала ему приглашающим жестом на машину иномарки, припаркованную недалеко от входа, и он сел в эту машину на переднее сиденье и, бросив взгляд на приборы, мягко подсвеченные зеленым, на колонку рулевого управления, в уме оценил машину в долларах, — то смутился и почувствовал себя настолько приниженным, что
По мокрому асфальту шоссе Ирина Сергеевна вела машину со скоростью под девяносто, и Андрей испытывал и зависть от того, что машина не его, и одновременно приятную восторженность, когда искоса посматривал на мягко очерченный профиль Ирины Сергеевны, на ее то и дело золотящиеся под светом фар встречных машин темно-русые волосы, подстриженные округло и так, что сзади закрывали шею и пышный хомут свитера, а по бокам не доставали до него.
Ирина Сергеевна расспрашивала дочь о поездке. Алена что-то отвечала ей, позевывая, с заднего сиденья, потом уснула.
С пологой горы ветер движения сдувал по шоссе к Москве раскаленные угли габаритных огней мчавшихся впереди машин.
Молчать было неловко, и Андрей сказал:
— Хорошо ведете.
— Привычка, — пожала плечами Ирина Сергеевна.
— Правда, я не люблю, когда женщины сидят за рулем или вообще делают что-то техническое. Это им не идет, — заметил он, предоставляя ей принять это как шутку или всерьез.
Она покривила рот в усмешке и кончиком языка провела по верхней губе:
— Уж потерпите. — И спросила: — Вас куда забрасывать?
— У Ломоносовского где-нибудь выскочу, — сказал он, не желая упоминать об общежитии, и продолжал: — Это, кажется, Дюма говорил: руки женщины, чтобы быть красивыми, должны быть праздными.
Она сняла руки с руля и, напряженно разведя тонкие пальцы перед собой, осмотрела их.
— Это он не вам говорил. И давно говорил. А сегодня Дюма, — подчеркнула она насмешливо, — так не сказал бы. Я ошибаюсь?
Андрей замешкался с ответом, а она, выдержав паузу, перевела разговор на поездку; вот тут-то, отвечая на ее вопросы, он и вставил как бы между прочим:
— Вообще-то я не собирался в Дагестан. Я привык зимой ездить по другую сторону Кавказского хребта: Чегет, Домбай. Отец приучил. У нас там все под рукой было, и он на школьные каникулы меня туда возил. Нет ничего лучше хорошего склона и скорости, да и у нас это так дешево в сравнении с Западом…
— А кто ваш отец? — спросила она.
И он похвастал, конечно, похвастал с оттенком иронии и над собой и над всяческими чинами и званиями:
— По прежней табели о рангах он в чине тайного советника…
— Ууу, — протянула она и покрутила головой. — И что же, если не секрет, заставило вас, сына тайного советника, изменить своей привычке?
— Да так получилось…
Быстро оглянувшись, она спросила заговорщицким шепотом:
— Не из-за пассажирки ли, уснувшей на заднем сиденье?
Чувствуя, что она ждет от него откровенности, которая может сделать ее союзником в будущем, он признался со вздохом:
— Ага.
И не ошибся. Она сказала весело:
— Если это так серьезно, да еще инструментировано такими вздохами, надо помогать. Я приглашаю вас в субботу к нам.
— Спасибо. — И он спросил, желая проверить, действительно ли на день рождения матери спешила Алена: — Просто так? Или?..
— Или, — перебила она. — Или — мой собственный день рождения. Приглашаю вас, но с одним условием: никаких цветов и тем более подарков.
— Как же без цветов?
— Это он, кажется, хорошо спросил — в стиле неискушенного в столичной жизни молодого человека.
— Во-первых, день рождения — сегодня, а во-вторых, цветы зимой — дорогое удовольствие для студента.