Тропа Исполинов
Шрифт:
Платили на заводике неплохо, на еду хватало и можно было что-то отложить на чёрный день. После двух недель работы он выкупил в личное пользование спецовку и рабочие сапоги. Вечерами, сидя за керосиновой лампой, вёл долгие беседы о том, о сём с напарником. Клем оказался парнем разговорчивым. Любимым его занятием было, по его словам, спать и видеть сны. В своих снах Клем жил по-настоящему, совсем не так, как наяву; в снах он любил, сражался, гулял на фантастических пирах с друзьями и прекрасными дамами...
Всё это было бы неплохо, и даже хорошо, если бы Клем со временем не взял привычку засыпать прямо
– Счастли-ивым днем
Ве-ернусь я в дом...
По вечерам, дождавшись, пока напарник уйдет в ночное или прекратит болтать, провалившись в страну снов, Тинч рисовал.
Стопка шершавой коричневой бумаги - какую удалось достать, да огрызок карандаша, - что нужно было для того, чтобы вглядываясь в глубину листка, обнаруживать в нём новые и новые фигуры, лица, странные и непонятные ему самому образы. И чаще, и больше всего он вспоминал берег моря, парусники вдали, и лицо и руки Айхо. Он не раз жалел, что не согласился тогда прокатиться в седле - пусть неумело, но надо же когда-то начинать. В его собрании появился необычный рисунок - смеющееся лицо Айхо и ее открытая вверх ладонь, с которой один за другим, взмахнув крылами, срывались в небо гривастые скакуны.
...И летят с ее ладони
Кони, кони, кони, кони...
Помнила ли она его? Быть может, тот "знакомый парень, которого я очень люблю" был не кто-то, а он сам?
Только какой-то другой, не спешащий по-дурацки со своими лапами и излишними проявлениями чувств?
В конце концов, не слишком ли я доверяю рассказам, что слышу от болтливых дураков, хвастающих вымышленными подвигами?
На этой мысли он и утвердился, и часто, засыпая, мечтал увидеть одно и то же: берег моря, свою Айхо, легко и воздушно управляющую Варрачуке; себя - в седле серого; (а то, что у него всё должно получиться, он ни минуты не сомневался - сколько раз до тонкости наблюдал, как это делают другие!) Вот они, прогуливаясь, едут бок о бок вдоль полосы прибоя; волна за волной затихает у ног коней, и неожиданно Айхо звонко, призывно кричит ему:
– Догоняй!
И, низко пригнувшись к гриве лошади, сразу уходит вперёд.
Он не остаётся в долгу, пришпоривает серого и - летит, летит за ней вдогонку. Серебристый песок волной вскипает под копытами коней.
Он видит Айхо и себя как бы со стороны; видит собственную, не очень-то ловкую посадку, видит стройную фигурку её - с распущенными по ветру волосами; счастливое лицо за чёрной конской гривой, под тёмно-синим небом и - удивительно ярким солнцем, летящую вперёд, вперёд, навстречу жизни, счастью, свободе...
Паршивец Клем заснул-таки на рабочем месте! Причём, умудрился при этом залечь прямо в один из желобов, по которым в подвал спускали бочки.
Тинч дежурил наверху, у вертушки. В тот день в цеху розлива убирались и работы с утра было мало. Тинч и сам был бы не прочь, опершись на рычаг, слегка "подавить комарика", но в это время наверху загрохотало и голос дежурного предупредил, чтобы внизу приготовились. Шли бочки самого большого объема.
– Клем!
– что было дыхания заорал Тинч.
– Принимай!
И машинально повернул вертушку, направляя огромную, скользкую, в рваной белой пене, тушу в тот самый злосчастный жёлоб.
– Клем!
– ещё раз, не слыша ответа, умоляюще крикнул он.
– Спишь, что ли?
Бочка, ускоряясь, катилась в подвал.
– Клем!
– закричал Тинч, заклинивая вертушку.
– Клем, скотина!
Он побежал вниз по коридорчику, почти вровень с неуклонно несущейся по жёлобу бочкой.
– Гад!
– завопил он, заметив фигуру напарника, который, подстелив рогожку, как ни в чем ни бывало, мирно наслаждался снами про любовь и сражения... Сейчас его череп хрустнет как орех.
Тинч попробовал остановить бочку руками, но это было всё равно, что пытаться остановить бегущего под горку слона.
Он не успеет добежать и выхватить Клема из жёлоба.
Будь, что будет, решил он, с усилием обгоняя бочку. Он и сам потом не помнил, как оказался в жёлобе впереди нее, чтобы, подставив руки, попробовать - если не остановить, то по крайней мере задержать.
Непреодолимая сила отшвырнула, опрокинула его вбок, он почувствовал, как невыносимой тяжести каток проехал по ногам, почувствовал страшную боль и услышал собственный крик...
Когда он пришёл в себя, над ним стоял бледный... и даже не бледный, а какой-то серый как пивная пена Клем и прыскал ему в лицо водой из банки.
Всё происходящее он видел как в тумане. Туман засасывал его. Странно, больно теперь уже не было, только обе ноги стали нечувствительными как палки.
Его перенесли в комнатку над подвалом. Старший мастер, покачивая головой, разрезал сапоги по шву. Затем над ним склонился доктор.
– В больницу!
– услышал Тинч.
– Сейчас же.
– Что с ним?
– Жить-то будет?
– Будет, если немедленно...
– доктор не договорил, заметив, что Тинч прислушивается. Прибавил жестко:
– Мягкие ткани обеих ног практически раздавлены. Если через полчаса-час начнётся заражение... В больницу!
И пробормотал под нос странные и страшные слова: "неизбежная ампутация..."