Тролльхеттен
Шрифт:
Мозг зверя прост и примитивен, но вместе с тем обладает огромным потенциалом выживания, и потому не скованные предрассудками волки ушли в пещеры, вниз. Они не слышали страшных рассказов об этих известняковых кавернах, не читали ныне отдавшую швартовы «Замочную скважину» и не были знакомы с любящими попугать слушателей сталкерами. Волки ушли вниз и нашли, что в пещерах очень даже неплохо. Живность тут водилась в изобилии, особенно возле выхода. А то, что она странно и непонятно пахла и имела необычный вкус, ни в коей мере не колебало волчьего спокойствия. Она годилась в пищу, и после нее не наступали желудочные колики, и, значит, все
Здесь было хорошо, в пещерах, пусть тот неуловимый наверху медный пугающий запах и пронизывал здесь каждую частичку прохладного воздуха.
Постепенно волки стали делать вылазки в сторону подземелья. Низко стелясь, проносились они в зарослях высоких луговых трав, перехватывали суетную мелкую добычу и останавливались, когда запах меди становился удушающим. Звери смутно догадывались о его источнике — он был скрыт на холме, и подойти туда не решался ни один из волков, тем более, что стражи холма в источающих железную вонь шипастых ошейниках дважды чуть не перехватили их у самого входа в пещеры.
Так или иначе, волки постепенно стали забывать о городе, оставшемся наверху, и забыли бы совсем, если бы поселение не напомнило о себе самым радикальным способом.
Случайный путник, какими-то судьбами попавший в город к середине сентября, счел бы его покинутым. Будь он образованным, этот путник, он бы, пройдясь ночью от Старого моста до Арены, через пустынную и широкую Центральную улицу, через перекрестки с Верхнемоложской, большой и малой Зеленовскими, мимо бесполезно источающих влагу колонок и домов с пустыми глазницами окном, в которых не горел ни один огонек, неизменно вынес бы свой вердикт: тут случилась какая-то катастрофа. Может быть, нейтронная бомба, может быть, смертельный вирус неочумы, или секретный реактор летней ночью плюнул в небо источающую радиацию отравленную тучу. Или, если он мистик, чем черт не шутит, все отправились в астральных телах на комету Галлея, или все до единого переселились в параллельный мир, воспользовавшись тарелочками вовремя прилетевших братьев по разуму.
Так или иначе, уразумев это, путешественник постарается поскорее покинуть город-призрак, внушающий страх, похожий на исполинского «Летучего голландца», что несется сквозь время без рулей и ветрил. И будет этот путник неправ.
Здесь, на пустынных улицах, за глухо закрытыми одеялами окнами, под обледенелой утренней скорлупой каменных домов еще теплилась, а кое-где даже била ключом скрытая, подспудная жизнь, которая, согласно расхожему выражению, все еще по-прежнему — продолжалась.
Часть четвертая. ОЙ, МОРОЗ… (Все зло из-под земли)
1
— Ну, — спросил Дивер, — что скажешь хорошего?
— Ничего, — ответил Мельников, — хорошего ничего. Разве что, видел я его.
— Ты уверен? Тот самый, черный, лакированный?
— Он! На заднем стекле надпись.
Дивер согласно кивнул. На этот раз все собрались в квартире Сани Белоспицына. Большая комната здесь оправдывала свое название, к тому же, при полном отсутствии мебели становилась
— И где же?
— Наткнулся возле самого завода. Дважды он въезжал на территорию и оставался там минут тридцать, не меньше. Третий раз выехал в город и, может быть, вернулся — мне досмотреть не удалось, курьеры подъехали.
— А он?
— Ну, он-то раньше уехал.
— Что он там забыл, на этой свалке? — спросил Влад, — к чему они ему, эти заброшенные корпуса?
— А вы слышали байки про этот завод? — спросил Степан.
— Да кто их не слышал? Хлысты… Зэки… шантрапа. Там ведь уже с десяток лет ничего не работает.
— Зона. — Сказал Степан со вкусом.
Дивер скривился, глянул на него с неодобрением. Вздохнув, произнес:
— Ну, а вообще как?
Василий Мельников, бомж Василий присел на оставшийся свободным табурет. Одежда пришедшего была заляпана грязью и кое-где сиротливо зияла нештопанными дырами. После зеркального эпизода Мельников стал безрассудно храбр, как и бывает у зайцев, которым вдруг посчастливилось зубами завалить волка. Так что, неудивительно, что именно его послали в тот день на разведку.
Это была уже не первая вылазка в город. После бурной дискуссии, последовавшей после возвращения Витька, стало ясно, что свобода действий у них колеблется между двумя пунктами: ничего не делать и, сидя сложа ручки, ждать Исхода или попытаться что-то изменить. Как выяснилось в дальнейшем, единственное, до чего у них могли дотянуться руки, был черный «Сааб» — колесный символ царящей в городе разрухи.
И тяготеющий к командованию Дивер в скором времени развернул настоящую полевую разведку с целью выследить скрывающийся автомобиль. Никого убеждать не пришлось — у всех были свои счеты с черной машиной, так что Севрюку, бывало, становилось слегка не по себе, когда он видел, с каким огнем в глазах вещает об объекте их охоты его собственная община. Особенно сильно он тушевался, когда видел в такие моменты Мартикова — бывший старший экономист, гуманитарий с двумя высшими образованиями в гневе совершенно утрачивал человеческий облик, становясь похожим на бешеного зверя.
«Сааб» засекали, но каждый раз на ходу, когда он на высокой скорости с включенными фарами и сигналя, как иерихонская труба, проносился вдоль улицы Центральной. О месте его гнездования так и не смогли узнать, лишь сегодня Мельников принес весть о точке вероятной локализации.
— Вообще? — спросил герой разведчик, — колонки опустели. Ни одного человека. Я не пойму, им что, пить больше не хочется? Сгорела пятиэтажэка на Покаянной, снизу доверху выгорела. А по крыше бегал какой-то жилец в пижаме и орал. Он, похоже, там вообще один жил.
— И что? Сгорел?
— Нет, прыгнул. На клумбу. Ногу сломал и память отшибло.
— Ну хоть живой…
— Не знаю. Когда этого парашютиста в соседний дом вели, чтобы ногу полечить, к нему его личный монстр пришел. Огненный такой урод. Так прыгун с трамплина, как огневика этого заметил, вырвался из держащих его рук и на одной ноге ускакал. Как кузнечик прыгал, ей-богу.
— А я вот опять слышал, как внизу плачет ребенок… — сказал Влад, — вот думаю, может, сходить, посмотреть.