Троглобионт
Шрифт:
Отец Иоаким взял с собою в Киев двух чернецов книжных и сотню ратников для охраны. Вышли пятью ладьями Волховом через Ильмень-озеро и дальше по Ловать-реке спускались на полдень. Всё было бы хорошо, но отец Иоаким нетерпелив больно. Где ни остановятся, крестить хочет, а народ-то тоже упрям, крестились бы себе – не зима чай, когда в воду лезть не мёд, а они – нет. Пришлось понасильничать немножко. Ну и собрались лихие люди, на волоке у Смоляного Гнезда догнали. Одна ладья сгорела и семь ратников, как корова языком. Но дальше уж всё спокойно шло, особенно, как в Непр вышли – по теченью вниз, дюже лепо.
Едина
На ночь пришлось вставать на якорь от греха. На это место наткнулись случайно – камыш расступился и стало видно чистый берег. Встретившая их старуха, сказала, что живет здесь одна, врет конечно: второй лежак застелен, поляна у землянки истоптана и лошадиный запах свежий, но её понять можно, мало ли лихих людей шляется. Неладно на Руси стало. Ничего, даст Бог – наладится.
Сотник почувствовал за своей спиной чей-то взгляд. Обернулся – старуха. Она с утра оделась в длинный шерстяной сарафан и узорчатую валяную накидку. Из-под простого кокошника сотника сверлил строгий, но ясный взгляд судии, никак не вязавшийся с сухим и морщинистым лицом старухи. Кормчий опять встал.
– Хлеб сварил. Пойду воев твоих будить.
– Часовому бы крикнул.
– Сам схожу.
– Ну, иди. Похлебаем да в путь, – сотник снова повернулся к старухе, – Почто так тепло оделась с утра? Лето, чай.
– Кости зябнут, мясо греть перестало.
– Садись к костру, мать, погреешься…
– Какая я тебе мать? Вон, гляжу, крыж надел… отрекся от Рода и племени.
– Так надо, мать. Наши боги да и сам Род батюшка на меня не обидятся, а Руси святой может польза выйдет. Рода то новая вера не отвергает, просто зовут его по другому…
– Это как же?
– Да-к ведь… как, как… просто – Всевышний.
– Ну, ну… даже, как зовут не знаешь… Нет, милай, не одно это… и совсем не просто. Послушала я этих чернецов… знаю.
– Что ты знаешь? Сидишь тут в глуши, а посмотрела бы, что делается на Руси. Сколько лет уже от ворогов отбиться не можем? ни с полнощной стороны, не с полуденной. Тати повсюду рыщут аки волки лесные. Всё война да война… кольчугу вон сколько лет уже не снимаю, в баню уж скоро в кольчуге ходить буду. А тут ведь что?… объединится народ в новой вере под стягами с ликом. Разобьем врагов и опять будем жить как встарь. Лепо будем жить!
– Губы то раскатал… мир вам чернецы принесут, как же…
– Ну, ты сама-то подумай, все лучшие люди уже крестились, князья все християне… ну? Что ж они дураки все?
– Вот князьям это зело лепо… да… а вы вот и есть дураки. Когда вечевые колокола посбросят, все рабами станете. Не божьими рабами, а настоящими. Как тебя кличут то?
– Амвросий…
– Тьфу, ты… Настоящее твое имя как? Русское.
– Путятой кликали… Путята я… Новгородский сотник Путята.
– Послушай, Путята, меня старуху… я вижу, ты человек не бедный: сапоги сафьянные, на порты локтей сорок бархата угрохал и думаешь что ты сам по себе и не грозит тебе ничего, а ведь и тебя коснется.
– Не было рабства на Руси и не будет никогда!
– Будет… Рабы-то разные бывают, не только с железным кольцом на шее, но и в золотых клетках, – старуха вдруг плюнула и встала.
Выходившие из ладьи полусонные ратники разбредались по сторонам, их громкие зевки, журчание и треск задниц заглушали слова. Старуха повернулась, чтобы уйти, но всё же остановилась и сказала: «Попомни мои слова, Путята, не мир они нам несут, но меч… попомни, если жив будешь». И ушла в землянку.
Хлеб из котла черпали чашками и ели, накрошив сухарей. Сотник, похлебав немного, аккуратно выплеснул остаток в воду одновременно и перекрестив, и помянув духов реки. Проклятая старуха испортила настроение. Кусок теперь в горло не лезет. Но все же, переборов себя, перед отплытием он зашел в землянку. Ратники его очень бы удивились, узнав, что грозный Путята идет на поклон к старухе. А он шел именно на поклон. Видно душа еще не совсем опустошилась, что-то было еще в ней не перегоревшее, светлое. А ведь он мог бы изрубить её в куски, землянку поджечь… Нет, видимо не мог.
Старуха сидела на прибранной лавке, согнувшись, уткнув лицо в потемневшие, сухие руки. Она с утра оделась в смертное, не чаяла живой остаться. Сотник постоял немного молча, потом сказал:
– Не держи на нас зла, мать. Плетью обуха не перешибешь… на вот, возьми за беспокойство… – он хотел еще что-то сказать, но только махнул рукой, повернулся и ушел.
Старуха в задумчивости взяла, то, что ей дал сотник, и поднялась вслед за ним. Она подошла к берегу, когда ладья уже развернулась. Взлетели весла, и ладья стала таять в тумане. Старуха все еще стояла на берегу, когда сзади к ней подбежал светлорудый пес и, полаяв для порядка на воду, прижался к её ногам. Чуть позже прибежал мальчик лет десяти и прижался к ней с другого бока. Он всю ночь прятался с конями на соседнем лугу, за болотом.
– Бабука, я лапоток в болоте потерял… а коней привел, вон, посмотри…
– Ты у меня молодец… а лапоток я те новый сплету, – потянулась погладить внука по головке и вдруг ощутила, что рука не пустая. Открыла руку и увидела там серебряную монету и медный нательный крест. Внуку было не видно, что там, в руке, а любопытно было. Поняв, что до руки не допрыгнет, он спросил:
– Что там у тебя, Бабука? Покажи!
– Ничего хорошего, внучек. Дрянь это и глупость людская, – она плюнула в руку и бросила, то, что в ней лежало в воду.
Сотник развалился на корме, на своем месте, облокотившись спиной о борт. Легкий кривой хазарский меч погромыхивал ножнами о палубу с каждым ударом весел. Оружие доставляло неудобства, но после Сурожского нападения он не позволял себе быть безоружным даже ночью. В качестве послабления для себя он сменил боевой русский харлужный меч на легкий, хазарский и не носил шлема, но держал все под рукой, а к бою он был готов всегда.
Кормчий мерно пошевеливал рулем и напряженно смотрел вперед и влево, на берег. Туман позволял видеть саженей на тридцать-сорок.