Триумф графа Соколова
Шрифт:
Но у начальства, у тех, кто на разных ступенях управляет государством, есть свое понятие о жизни этих миллионов людей. И это понятие совершенно искажает реальную действительность, от правды изначальной не остается и следа. И чем выше находится чиновник, тем менее истина ему доступна.
И причина этого проста. На каждой ступени, ведущей вверх, истина неизбежно преломляется. И делается это ради желания угодить, потрафить своему начальнику, дать те сведения, какие ему удобны для доклада выше по
Начальник, находящийся выше, будет искажать правду в угоду другому, стоящему еще выше.
Постепенно разум высокого начальства так болезненно изменяется, что делается просто не в состоянии воспринимать реальную жизнь народа, как не в состоянии рыба, выброшенная на берег, дышать воздухом.
Когда происходят какие-то исторические катаклизмы — социальные, военные, — те, кто обличен громадной властью над миллионами людей, начинают недоумевать: „Как это могло произойти? Ведь для такой беды не было и малейшей предпосылки!“
И вот только тогда начинается прозрение. Но это постижение истины чаще всего бывает запоздалым и никакой практической пользы не несет, хотя тысячи обычных, простых людей со здравым разумом давно и несомненно предвидели и предсказывали такой ход событий.
Но то, что открыто людям обычным, непризванным, то закрыто от высоко стоящих начальников.
И никакие сводки — оперативные, статистические, аналитические, составляемые такими же чиновниками, как они сами, только рангами ниже, — не помогут: если случится чудо и сводки составят правдивыми, то правители их отвергнут, не воспримут».
Соколов вовсе не был наивным простаком. Он знал все бюрократические условности и в бессмысленную драку с начальством не лез.
Но последнее совещание в Петербурге, где он сразу увидал и услыхал почти всех тех, кто определяет жизнь могучего и громадного государства, его повергло в уныние.
Еще в «Вене» он с горечью признался Джунковскому:
— Среди наших правителей на одного умного приходится по пятку лодырей и дураков.
Джунковский вздохнул и спорить не стал.
И всякая ложь, какой бы она ни была — ради корысти или ради пользы дела, — внушала искреннее отвращение.
Вот почему, когда гений сыска подъехал к охранному отделению, он решил начальству представить о случившемся ту правду, которую называют голой.
Сюрприз
В охранке на Тверском бульваре ждал Соколова сюрприз — огорчительный.
Поручик Алябьев — унылого вида человек лет пятидесяти, узкоплечий, с висячими прокуренными усами — выходил из подъезда. Он сообщил:
— Александр Павлович прибыл нынче сотым поездом. И вы тоже? Прекрасно! Господин подполковник прямо с вокзала сюда — вот образцовое отношение к службе! И уже меня гонял на Николаевский вокзал.
— Зачем? — удивился Соколов.
— Приказал
Соколов выкатил глаза:
— И что, отпустили?
— Так точно!
Дежурный офицер, завидев гневного Соколова, выскочил из-за своего стола:
— Сейчас доложу…
И он отправился докладывать. И уже скоро появился в проеме высоченных резных дверей:
— Проходите, Аполлинарий Николаевич!
Соколов вошел в кабинет, в котором много раз бывал тут при прежнем начальнике — Сахарове.
Здесь почти ничего не переменилось.
На громадном столе малахитовая чернильница с бронзовыми фигурками, бронзовый медведь, который жаждет лапой раздавить какое-то несчастное мелкое животное, напоминающее собаку, висящий над столом громадный портрет в темных тонах Николая II — работа самого Репина. Впрочем, на столе не было прежнего порядка — множество деловых бумаг и писем, да еще появились фотографии в бронзовых рамочках — женщина в бальном платье с двумя маленькими детьми на руках, на других порознь — женщина и подросшие мальчики в матросках.
«Наверное, семья Мартынова», — решил Соколов.
— Присаживайтесь, полковник. — Мартынов, породистый, сытый, с красивым лицом, похожий на богатого барина, с подчеркнутой холодностью кивнул на кожаное кресло около стола. Он не подал руки, задумчиво прошелся из угла в угол кабинета, и его по-женски широкие бедра казались чуть ли не шире плеч.
«Надулся на меня! Поддел его за живое в Петербурге», — подумал Соколов. Про Кашицу он решил пока молчать, как опытный игрок держит козырной туз до нужного момента.
Промашка
Сыщик положил на стол бумажный сверток с деньгами — карточным выигрышем — и хотел приступить к изложению последних событий.
Вдруг Мартынов, словно потеряв профессиональный навык — умение слушать, без разведки перешел в атаку. Он насмешливо произнес:
— Оказывается, полковник, вы увеличиваете свое благосостояние игрой в штос?
«Уже знает! — с неудовольствием отметил Соколов. — Железнодорожный жандарм, должно быть, успел доложить». Однако, утишая гнев, нарочито миролюбиво произнес:
— Служба, Александр Павлович, такая: и осведомительницу в постель иногда положишь, и в карты с шулером сыграешь…
Мартынов ненавидящим взглядом уставился в Соколова, истолковав его мягкость как слабость:
— Хорошую службу вы себе придумали! Нет ли там для меня вакансии?
Соколов парировал:
— Так вы не справитесь, Александр Павлович. В карты играете плохо, да и не похоже, чтобы с дамами лихостью отличались. — Смягчил пилюлю: — Вы семьянин примерный.
Мартынов покраснел. Он беззвучно открыл и закрыл рот, и его вдруг прорвало: