Трильби
Шрифт:
Я б отвечал: «Не знаю… о Нанси я мечтаю!»
Замечательная песенка, я храню память о ней до сегодняшнего дня; чувствовалось, что Нанси — прелесть и душечка, где бы и когда бы она ни жила. Поэтому Таффи заставили дважды бисировать: сначала в честь Нанси, а потом в честь него самого.
И, наконец, к общему изумлению, драгун Додор пропел по-английски «Моя дорогая сестра» — арию из Мазаниелло — с таким пафосом и таким приятным высоким тенором, что в разгаре веселья его слушатели чуть не прослезились. В них пробудилась сентиментальность,
Мадам Винар, обедавшая на помосте для натуры, даже перестала есть, заслушавшись его. Она откровенно расплакалась и, утирая слезы, заметила мадам Анжель Буасс, сидевшей подле нее:
— Что за прелесть этот драгун! Бог мой, как он поет! Он тоже как будто англичанин. Как они все хорошо воспитаны — один лучше другого! А что касается месье Билли, то это сущий ангел!
И мадам Буасс согласилась с нею.
В это время пришли Свенгали с Джеко, и надо было заново накрывать на стол для ужина.
Ужин был еще веселее, чем обед, за которым уже успели заморить червячка. Теперь все говорили одновременно, что является пробным камнем для успешной вечеринки. Умолкали лишь для того, чтобы послушать рассказы Антони о некоторых его похождениях в стране Богемы, например как он, просидев дома целый месяц, чтобы не встретить кого-нибудь из своих кредиторов, в одно прекрасное воскресенье осмелел, решил выкупаться и отправился в купальню Делиньи. Прыгнув в бассейн, он по ошибке попал в самое глубокое место и чуть не утонул, но его спас от смерти какой-то отважный пловец, оказавшийся сапожником Сатори — одним из тех, кому Антони больше всего боялся попасться на глаза, ибо был ему должен целых шестьдесят франков! Антони с трудом удалось от него отделаться.
На что Свенгали заметил, что тоже должен Сатори шестьдесят франков: «Но так как я никогда не купаюсь — опасаться мне нечего!»
Грянул взрыв хохота, и Свенгали, считая, что все смеются над Антони, решил, что на этот раз он перещеголял его остроумием.
После ужина Свенгали и Джеко играли дуэты для рояля и скрипки так изумительно, что все отрезвели и снова почувствовали жажду. Чашу с пуншем, украшенную омелой и остролистом, водрузили на средину стола, а вокруг расставили стаканы.
Додор и Зузу пригласили танцевать канкан Трильби и мадам Анжель, и хотя все они выделывали презабавные па, однако в их танце не было ничего нескромного, ничего такого, за что им пришлось бы краснеть.
Лэрд исполнил «танец с саблями», прыгая через табуретки, и сломал две из них. А Таффи закатал рукава до плеч, обнажив свои могучие мускулы к восторгу присутствующих, и проделал силовые трюки с Маленьким Билли вместо гири. Он чуть не уронил его в чашу с пуншем! Потом он взял у Додора саблю и пытался разрубить пополам оловянный ковш для пунша, но тот отскочил и упал за окно. Это страшно рассердило Таффи; ругая на чём свет стоит французские сабли, он заявил, что они сделаны из еще более мягкого олова, чем французские ковши, на что Лэрд сентенциозно ответствовал, что эти вещи делают лучше в Англии, и подмигнул Маленькому Билли.
Потом они все стали играть в «петушиный бой». Это замечательная игра. Двум противникам привязывают каждому руки крест-накрест к коленям, просовывают под веревку метлу; они становятся лицом друг к другу и стараются повалить один другого на пол. Драгун и зуав пришли в неистовство
Мой цивилизованный читатель «конца нашего века», возмущенный вышеописанной оргией, должен не упускать из виду, что она происходила в середине века, когда те, кого называли джентльменами и кои считались ими, были еще способны на бесчинства и приезжали с дерби вдребезги пьяные, и даже после обеда, прежде чем присоединиться к дамам, пили иногда сверх меры, как это документально зафиксировано Джоном Личем в бессмертных бытовых картинках в журнале «Панч».
Наконец супруги Винары, Трильби и Анжель Буасс пожелали всем доброй ночи. Трильби уходила последней.
Маленький Билли проводил ее до лестничной площадки, и там он сказал ей:
— Трильби, я просил вас девятнадцать раз, и вы мне отказывали. Трильби, еще раз — в рождественскую ночь — я спрашиваю: станете ли вы моей женой? Если нет — завтра же утром я уеду из Парижа и никогда больше не вернусь. Даю вам в этом честное слово!
Трильби побледнела и прислонилась к стене, закрыв лицо руками.
Маленький Билли отвел их от ее лица.
— Отвечайте мне, Трильби!
— Господи, прости мне — да! — сказала Трильби и, плача, побежала вниз по лестнице.
Было уже очень поздно.
Вскоре выяснилось, что Билли в необыкновенно веселом настроении и возбужден сверх меры.
Он вызвал Свенгали на кулачки, в кровь разбил ему нос и до смерти перепугал. Он неожиданно проделал замечательные силовые трюки. Он поклялся в вечной дружбе Зузу и Додору и без устали наполнял их стаканы, а также (по наивности) свой собственный, чокаясь с ними без конца. Они ушли втроем последними (если не считать трех окончательно вышедших из строя полицейских) и часов в пять-шесть утра, к крайнему изумлению Билли, оказалось, что он идет между Зузу и Додором при тусклом свете предрассветной луны по улице Трех Разбойников, — то по одной, то по другой стороне замерзшей сточной канавки, время от времени останавливаясь, чтобы пылко высказать им, какие они хорошие и как горячо он их любит.
Тут с него слетела шляпа и покатилась, подпрыгивая и подскакивая, по узкой улочке, но, к их удивлению, они обнаружили, что как только пытаются оторваться друг от друга, чтобы побежать за нею, им приходится почему-то садиться прямо на землю.
Поэтому Додор и Билли, крепко обнявшись, так и остались сидеть на краю канавки, свесив в нее ноги, пока Зузу на четвереньках ловил шляпу и принес ее обратно в зубах, как охотничья собака. Билли зарыдал от любви и благодарности, назвал его почему-то «кариатидой» и в восторге от собственного остроумия громко захохотал, хотя Зузу так его и не понял. «Ни у кого никогда не было таких чудесных товарищей! Никто никогда не был так счастлив, как я!»