Трильби
Шрифт:
Бедный мой отец!
Я уезжаю вместе с Жанно. Я постыдно забросила его. Теперь я надеюсь это исправить.
Вы не должны пытаться выяснить, куда я уезжаю; я знаю, что если я попрошу, то ни вы, ни кто-либо другой не станет этого делать. Вы сами понимаете, мне было бы еще тяжелей!
Анжель знает; она обещала никому не говорить. Мне очень хочется получить от вас хотя бы строчку. Передайте ей, она перешлет мне.
Дорогой Таффи, после Билли я люблю вас и Лэрда больше всех на свете. До встречи с вами я не знала, что такое счастье. Вы сделали меня другим человеком — вы, и Сэнди, и Маленький Билли.
О, какое это было чудесное время, хотя оно и недолго
Трильби О'Фиррэл.
Если когда-нибудь все утихнет и успокоится, я, может быть, вернусь в Париж и снова увижу вас».
Бедный Таффи долго сидел над этим письмом, он читал его и перечитывал по крайней мере раз шесть. Затем он поцеловал его, вложил обратно в конверт и запер в ящик. Он чувствовал, какая глубокая, неизбывная тоска скрывалась под почти банальными строками.
Таффи понимал, насколько сдержаннее, чем другие женщины при подобных обстоятельствах, была Трильби, детски непосредственная и импульсивная в обычных проявлениях дружбы. Он написал ей нежное, длинное, ласковое письмо и переслал его, как она велела.
Лэрд тоже послал ей большое письмо, полное выражений преданной дружбы и искренних пожеланий. Оба писали, что они надеются на скорую встречу, когда пройдет первая горечь ее страдания, и верят, что старые, дорогие для всех отношения восстановятся.
После этого, унылые и подавленные, они отправились в кафе «Одеон», где молча позавтракали хорошим омлетом и запили его стаканом крепкого вина.
В этот вечер они засиделись допоздна за чтением. Без Маленького Билли, такого прекрасного слушателя, разговор как-то не клеился — иногда двух человек недостаточно, чтобы составить веселую компанию.
Внезапно они услышали, как кто-то с грохотом взбегает по темной лестнице; дверь распахнулась, и в комнату, как смерч, ворвался задыхающийся, обессиленный Билли, почти потерявший от волнения дар речи.
— Трильби! Где она?.. Что с ней?.. Она убежала… О! Какое письмо она мне написала!.. Мы должны были обвенчаться… в посольстве… моя мать… она вмешалась… и этот проклятый старый осел… эта скотина… мой дядя!.. Они были здесь! Я все знаю… Почему вы не заступились за нее?..
— Я заступился… как умел. Сэнди не выдержал и удрал.
— Вы заступились за нее… вы… О, вы согласились с моей матерью, что Трильби не должна выходить за меня замуж! Вероломные друзья — вот кто вы такие. А она ангел, она слишком хороша для таких, как я, — вы сами это знаете… А… а ее общественное положение и тому подобное — отвратительная чепуха! Ее отец был таким же человеком, как мой… и вообще, какое мне дело, черт возьми, до ее отца?.. Мне нужна она, она, она — она, говорю вам… Я не могу жить без нее… Я должен вернуть ее… я должен ее вернуть… вы слышите? Мы хотели поселиться в Барбизоне… на всю жизнь… и я писал бы потрясающие картины… как другие тамошние художники. Кто интересуется их общественным положением, хотел бы я знать… или происхождением их жен? К черту общественное положение!.. Ведь мы всегда так считали, всегда! Художник должен удалиться от светской суеты, стать выше всех этих ничтожных, пустых мелочей… уйти с головой в свою работу. Как же! Общественное положение! Ведь мы без конца повторяли, что это зловонная, мерзкая ерунда, от которой тошнит, от нее нужно бежать
Бедный мальчик не умолкал. Он пришел в неистовство, расшвыривал стулья и мольберты, кричал и задыхался, обезумев от возбуждения.
Друзья пытались успокоить его и заставить себя слушать, старались доказать, что не только общественное положение делало ее неподходящей для него женой, будущей матерью его детей, и т. д.
Ничто не помогало. Он все больше терял над собой власть, речь его становилась бессвязной, он заикался так, что страшно было его слушать, жалко было на него смотреть!
— О господи, разве вы оба так безупречны и безгрешны, что смеете забрасывать камнями бедную Трильби! Какой позор, какой страшный позор, что для мужчины одни законы, а для женщины совсем другие… Бедные, слабые женщины… бедные, нежные, любящие создания, их всегда преследуют мужчины, мучают их, губят и топчут. О, как я страдаю, как я страдаю! — Он задыхался. Вдруг он вскрикнул и в припадке упал на пол.
Послали за доктором. Таффи в карете помчался в гостиницу за его матерью. Бедный Билли был без сознанья. Сэнди и мадам Винар раздели его и уложили в постель Лэрда.
Пришел доктор, вскоре приехали и миссис Багот с дочерью. Болезнь оказалась очень серьезной. Пришлось вызвать еще одного врача. В мастерской приготовили постели для двух убитых горем женщин. Так закончился канун того дня, который, по-видимому, должен был стать днем свадьбы Маленького Билли.
Припадок был эпилептического характера и перешел в воспаление мозга с различными осложнениями. Болезнь была изнурительной и долгой. Прошло много недель, прежде чем миновала угроза смерти, и выздоровление было также утомительным и долгим. Казалось, Маленький Билли в корне изменился. Он лежал безмолвный, ко всему безучастный, и никогда не произносил имени Трильби, не считая одного раза, когда спросил, не вернулась ли она, знает ли кто-нибудь, где она живет, и писала ли она кому-нибудь.
Нет, не писала. Миссис Багот считала, что лучше не говорить ему о письме Трильби, и Таффи с Лэрдом согласились с ней, полагая, что ничего хорошего это сообщение Билли не принесет.
Мать Маленького Билли горько упрекала в душе «эту женщину», считая ее виновницей всех несчастий, но так же горько она упрекала и себя за эту несправедливость. Это были тяжелые для всех дни.
Но их подстерегало еще большее несчастье.
Однажды в феврале к Таффи и Лэрду в их временную мастерскую, где они работали, пришла Анжель Буасс. Она была крайне взволнована.
Маленький брат Трильби умер от скарлатины, его похоронили, а Трильби на следующий же день после похорон ушла и больше не вернулась. Все это произошло неделю назад. Трильби с братом жили в деревне Вибрэ, у одних бедных людей, давнишних знакомых Трильби. Она зарабатывала до болезни мальчика стиркой и шитьем.
Когда он заболел, она ни на минуту не отходила от него, ни днем, ни ночью, а когда он умер, горе ее было так велико, что все думали — она сойдет с ума. На другой день после похорон ее нигде не могли найти. Она скрылась, ничего не взяв с собой, даже платья, — просто исчезла, не оставив никакого следа, никакой записки. Обыскали все пруды, все колодцы, речушку, протекавшую через Вибрэ, и старый лес.