Трильби
Шрифт:
Затем он начал слегка поглаживать ей лоб, щеки и затылок. Вскоре веки ее сомкнулись и на лице появилось спокойное выражение. Через некоторое время, приблизительно спустя четверть часа, он осведомился не болят ли у нее глаза по-прежнему.
— О, почти совсем не болят, месье! Это такое райское счастье!
Еще через несколько минут он спросил Лэрда, знает ли тот немецкий язык.
— Достаточно, чтобы понимать, — ответил Лэрд, проживший целый год в Дюссельдорфе. Тогда Свенгали сказал ему по-немецки: «Смотрите: хоть она и не спит, но открыть глаза не сможет. Спросите-ка ее».
— Вы спите, мисс Трильби? — осведомился Лэрд.
— Нет.
—
Она попробовала открыть глаза, но не смогла и сказала об этом.
Тогда Свенгали снова сказал по-немецки:
— Она не сможет рта раскрыть. Спросите ее.
— Отчего вы не можете открыть глаза, мисс Трильби?
Она попыталась заговорить, но напрасно.
— Она не сможет встать с дивана. Попросите-ка ее встать.
Трильби не откликнулась — она была безгласна и недвижима.
— А теперь я освобожу ее, — сказал Свенгали.
И, о чудо! она вскочила с места, всплеснула руками и воскликнула: «Да здравствует Пруссия! Я выздоровела!» В благодарность она схватила руку Свенгали и поцеловала, а он осклабился, обнажив свои большие желтые зубы, и хрипло вздохнул, закатив к небу мутноватые белки своих больших черных глаз.
Побегу скорей позировать Дюрьену. Чем мне отблагодарить вас, месье? Вы вылечили меня!
— Да, мадемуазель, я вылечил вас и взял вашу боль себе, теперь она у меня в локте. Но она мне мила, ибо она ваша. Каждый раз, как вы будете страдать от нее, вы станете приходить ко мне на улицу Тирлиар, дом номер двенадцать, на шестой этаж, и я буду лечить вас и брать вашу боль себе.
— О, вы чересчур добры! — И от радости она завертелась на месте волчком, громко выкрикивая: «Кому молока!» Стены студии содрогнулись, а рояль гулко и торжественно откликнулся на ее возглас.
— Что это вы кричите, мадемуазель?
— Так кричат молочницы в Англии.
Это великолепный возглас, мадемуазель, прекраснейший возглас! Он исходит из глубины души, его издает весь ваш организм, и он звучит как музыка в устах ваших. Ваш голос подобен голосу Альбони — voce sulle labbre [10]. Великолепный голос — воистину крик души!
Трильби вспыхнула от удовольствия и гордости.
— Да, мадемуазель! Я знаю только одного человека на свете, который обладает столь же мощным голосом, как ваш. Даю вам честное слово.
— Кто же это? Вы сами, месье?
— Увы, нет, мадемуазель, я лишен этого счастья. К сожалению, у меня нет голоса… Это официант в кафе «Ротонда» в Палэ Руаяль. Когда ему заказывают кофе, он произносит «Бум» глубочайшим басом. У него бассо профундо, он берет ля первой октавы — феноменально! Как пушечный выстрел! У пушки тоже мощный голос, мадемуазель. За это он получает тысячу франков в год, так как привлекает массу клиентов в «Ротонду», где подают прескверное кофе, хотя он и стоит на три су дороже, чем в кафе «Ла Сури», что на улице Фламберж. Когда этот официант умрет, замену ему будут искать по всей Франции, а затем и по всей Германии, родине всех рослых официантов вроде него — и пушек, — но ему подобного нигде не найдут, и кафе «Ротонда» обанкротится, если только вы не согласитесь поступить на его место. Вы позволите мне осмотреть ваш ротик, мадемуазель?
Она широко разинула рот, и он осмотрел его.
— Бог мой! Нёбо вашего рта подобно куполу Пантеона, оно могло бы вместить славу всей Франции! Зев вашего рта подобен вратам собора святого Сульпиция, когда они раскрыты для верующих в день поминовения
Сердце ваше как лютня, Лишь к нему прикоснешься — Оно отзывается тотчас…
Как жаль, что при всем том вы не обладаете музыкальностью!
— Но я музыкальна, месье. Разве вы не слышали, как я пою «Бен Болта»? Почему же вы так говорите?
Свенгали на мгновение смешался. Потом он сказал:
— Когда я играю «Розамунду» Шуберта, мадемуазель, вы смотрите в другую сторону и курите папироску… Вы глядите на Таффи, на Билли, на развешанные по стенам картины или в окно на крышу Собора Парижской богоматери, но только не на Свенгали! Не на Свенгали, который глаз оторвать от вас не может и для вас играет «Розамунду» Шуберта!
— О, как красиво вы выражаетесь! — воскликнула Трильби.
— Но будьте покойны, мадемуазель, когда у вас начнет болеть голова, приходите опять к Свенгали, он снимет с вас боль и возьмет ее себе — на память о вас. И только для вас одной станет он играть сначала «Розамунду» Шуберта, а потом и песенку «Господа студенты в кабачок идут» — ведь это веселее! И вы не будете ни видеть, ни слышать, ни думать ни о ком, кроме Свенгали, Свенгали, Свенгали!
Почувствовав, что его красноречие возымело желаемый эффект, он решил немедленно уйти, дабы ничем его не нарушить. Поэтому он склонился над красивой веснушчатой рукой Трильби, приложился к ней губами, а затем с поклоном покинул студию, даже не попытавшись раздобыть предвкушаемый пятифранковик.
— Чудаковатый он какой-то, правда? — сказала Трильби. — Он напоминает мне большого голодного паука, и в его присутствии я чувствую себя мухой. Но он вылечил меня, он вылечил меня! Ах, вы себе представить не можете, как мне бывает больно!
— И все же на вашем месте я не стал бы связываться с ним, — сказал Лэрд. — Лучше терпеть любую боль, чем вылечиваться таким неестественным путем, да еще с помощью такого человека! Я уверен, что Свенгали — плохой человек. Он вас загипнотизировал — вот что он сделал! Это месмеризм. Я частенько об этом слышал, но никогда не видел, как это происходит. Вас подчиняют чужой воле и затем делают с вами все, что заблагорассудится: заставляют лгать, убивать, грабить — что угодно! А когда хотят от вас отделаться — могут в придачу принудить вас к самоубийству! При одной мысли об этом страшно становится!
Лэрд произнес свою тираду очень серьезно, торжественно, в необычной для себя манере — он был потрясен, и его впечатлительность только усугубляла все происшедшее. Он почти пророчествовал.
Дрожь пробежала по спине Трильби при его словах. Она была чрезвычайно восприимчива, как вы могли в этом убедиться, ибо мгновенно поддалась гипнотическому влиянию Свенгали. Она отправилась позировать Дюрьену (которому ни словом не обмолвилась о том, что с ней было), и целый день ее преследовало воспоминание о черных глазах Свенгали и о прикосновении его липких грязных пальцев к ее лицу, — в ней росло отвращение к нему и ужас.