Трильби
Шрифт:
Этот единственный его талант полностью поглотил все, что было ему отпущено от рождения из духовных даров: состраданье, любовь, нежность, благородство, мужество, смирение, милосердие. Он вкладывал их целиком в свою игру на маленьком складном флажолете.
Свенгали, исполняющий на рояле Шопена, а в особенности на своей жалкой дудочке «Бен Болта», был непревзойденным, великим артистом.
Свенгали, рыскавший по свету в поисках, кого бы обмануть, предать, одурачить, у кого бы занять денег, над кем бы поиздеваться, на кого бы прикрикнуть, если он осмеливался, или к кому бы подольститься, если ему это было выгодно, — к мужчине ли, женщине, ребенку,
Чтобы раздобыть денег, если перехватить было не у кого, он аккомпанировал певцам в дешевых кафешантанах, но и там ухитрялся вести себя оскорбительнейшим образом. Испытывая полное презрение к солисту, он играл то слишком громко, то бурно импровизировал, то прерывал игру и вдруг стремительно колотил по клавиатуре в особо чувствительных местах, потрясая своей всклокоченной шевелюрой, пожимая плечами, ухмыляясь и подмигивая публике, — словом, делал всевозможное, чтобы отвлечь внимание от певца и сосредоточить его на себе. Было у него и несколько уроков музыки (надо надеяться, не в пансионе для благородных девиц), но оплачивали эти уроки, очевидно, плохо, ибо он постоянно сидел без гроша и был кругом в долгах, истощая карманы и терпение всех своих знакомых по очереди.
Друзей у него было всего двое: Джеко, живший неподалеку, на чердаке, в Тупике Трубочистов и работавший в ту пору в качестве второй скрипки оркестра театра Жимназ. Он делил скромные заработки со Свенгали и безусловно был обязан ему огромным своим мастерством, о котором пока что широкая публика и не подозревала.
Вторым его другом и ученицей была (вернее, была когда-то) таинственная Онорина. Свенгали любил похвастать знакомством с нею и намекал, что она «великосветская дама». На самом деле это было далеко не так. Мадемуазель Онорина Казн (широко известная в Латинском квартале как Замарашка Мими) — грязнуля, неряха, маленькая смазливая еврейка — была натурщицей и занимала в свете самое скромное место.
Однако у нее был веселый нрав и прелестный голосок. От природы ей было дано петь так очаровательно, что, слушая ее, вы забывали ее акцент, самый вульгарный, какой только можно себе представить.
Она позировала у Карреля и во время сеанса часто пела Когда Маленький Билли впервые ее услыхал, он был очарован и искренне сокрушался, что ей приходится позировать обнаженной, — впрочем, такова была его реакция каждый раз, когда позировала какая-нибудь особенно привлекательная представительница слабого пола, ведь он питал глубокое уважение к женщинам. А перед певицами буквально благоговел. Особенно действовало на него контральто — глубокий, низкий голос, который неожиданно на высоких нотах звучит, как великолепный ангельский альт мальчика. Такой голос трогал самые сокровенные струны его сердца.
Однажды ему довелось слушать мадам Альбони, и это стало событием в его жизни; сиренам не стоило бы никакого труда сделать его своей жертвой. Прекрасный голос женщины значил для него даже больше, чем ее красота, — Соловей побеждал Жар-Птицу.
Надо ли говорить, что бедная Замарашка Мими не обладала ни голосом мадам Альбони, ни ее умением петь; все же голосок у нее был прелестный, очень верный, а безыскусственное ее пение легко могло очаровать.
Она пела песенки Беранже: «Бабушка, о нем нам расскажите», или: «Ты помнишь, — вопрошал наш капитан», или: «Зовусь Лизеттой я, друзья!» — и тому подобные милые вещицы; у Маленького Билли (которого нетрудно было растрогать) при ее пении навертывались слезы на глаза.
Но от Беранже она быстро переходила
Свенгали, услыхав Онорину в кафе «Ломовых извозчиков» на улице Летучая Лягушка, вызвался учить ее пению. Она пришла в его мансарду, и он сыграл ей на рояле, причем строил ей глазки, скалил зубы и глядел на нее в упор наглым пронизывающим взором. В ответ она мгновенно прониклась благоговейным обожанием к своему выдающемуся новому знакомому.
Он пленил ее воображение и слух. Образ его наполнил-ее мелочную, слабую, жалкую душонку, он показался ей вдохновенным библейским пророком и героем, бряцающим на кимвалах, бьющим в тимпаны — одновременно и Давидом и Саулом!
А он начал прилежно учить ее, вначале милостиво и терпеливо, осыпал ласкательными именами, называл своей «Розой Саронских долин», «Жемчужиной Вавилона», «Иерусалимской ласточкой с глазами газели» и сулил, что она станет повелительницей всех соловьев — лучшей певицей в мире.
Однако ему предстояло отучить ее от прежних навыков. Дыхание, постановка голоса, звук — все было неправильным. Она работала неустанно, чтобы угодить ему, и вскоре начисто забыла те привлекательные певческие уловки и интонации, которым, научила ее сама природа.
Хотя слух у нее был изумительный, она не обладала подлинной музыкальной одаренностью. Во всем, что не касалось чисто материальных благ, она была тупицей, а пела (Свенгали далеко не сразу понял природу ее голоса) так же естественно, как щебечут птицы, как свистит певчий дрозд, — от избытка здоровья, молодости и веселого настроения. Этим же объяснялась и ее красота — задорная и манящая.
Она старалась изо всех сил, упражнялась, когда только могла, и пела до хрипоты, недосыпая и недоедая. Он становился все более грубым, нетерпеливым и придирчивым, обдавая ее холодом, и в ответ она, конечно, полюбила его с еще большим пылом, а чем сильней была ее любовь к нему, тем чаще она нервничала и тем хуже пела. У нее пропал голос, она стала фальшивить, ее попытки вокализировать производили почти столь же гнетущее впечатление, как и пение Трильби. Тогда он окончательно охладел к уроками: стал обрушиваться на нее лавиной праведного гнева, ругался, пинал ее, щипал своими длинными костлявыми пальцами, пока она не начинала плакать навзрыд еще горестнее, чем Ниобея. В довершение всего он занимал у нее деньги, брал по целых пять франков, не гнушаясь и более мелкой монетой, но никогда не возвращал ни гроша. Свенгали запугивал ее и мучил до тех пор, пока она чуть не рехнулась от любви к нему и, чтоб доставить ему минутное удовольствие, готова была выпрыгнуть из окошка шестого этажа его мансарды!
Он не изъявил к этому желанья — ему это не пришло в голову и вряд ли доставило бы удовольствие. Но в одно прекрасное субботнее утро он взял ее за шиворот и вытолкал за дверь, пригрозив ей строго-настрого не сметь попадаться ему на глаза, а не то он обратится в полицию, — для таких, как Замарашка Мими это было ужасной угрозой!
Ведь все эти пятифранковики, которыми она старалась оплатить свои уроки пения, так негаданно свалившиеся ей на голову, появлялись у нее не за то, что она всего лишь позировала художникам, не правда ли?