Тридцать ночей
Шрифт:
— Ты же не пыталась ускользнуть, верно?
— Нет, вообще-то, я пришла в поисках тебя. Наверное, хорошо, что я не ушла далеко. Скорее всего, я бы потерялась.
Он рассмеялся.
— Тогда я думаю, самое время для экскурсии по дому. У меня не было шанса показать тебе всё ранее.
— Может быть, мы совместим это с уроком по искусствоведению. Ты же понимаешь, такие аспекты как, к примеру, двусмысленность указывающих кончиков пальцев ног.
Он снова рассмеялся.
— Я мог бы исследовать эти указывающие пальчики.
Пальчики, о которых шла речь, подогнулись от предвкушения. На мгновение я задалась вопросом,
Его указательный палец лёг мне под подбородок.
— Никаких часов сегодня, — прошептал он и обнял меня за талию, склонив своё неземной красоты лицо к моему лицу.
Поцелуй был нежным и спокойным. Его язык очертил мои губы раз, два, три раза, четыре. Он не спешил. Мои губы приоткрылись, и только тогда его язык проник внутрь. Его руки стиснули мою талию сильнее. Неожиданно медленного темпа мне стало недостаточно. Я ухватила его нижнюю губу зубами и прикусила её так, как мне этого хотелось с момента, как я завелась в комнате, отведённой для написания картины. Он застонал и зажал в кулак мои волосы, отведя мою голову назад.
Он опустил свои губы к основанию моего горла.
— Эта первая часть твоего тела, которую я увидел на твоей картине, — прошептал он. — Мне ничего так не хотелось, как поцеловать её.
Его губы порхали по моей коже. Я была в огне. Тёплая пульсация между моих ног вызывала дрожь до тех пор, пока не затрепетала остальная часть меня вдоль и поперек.
Он отпрянул назад и взял меня за руку.
— Давай закончим эту экскурсию.
Он подошёл к настенным часам и выключил их. Затем он отключил микроволновку, духовой шкаф и звуковую систему. Он выключил все часы. Мы прошли по всем комнатам, и где бы он ни увидел часы, он выключал их и дарил мне поцелуй. Властный поцелуй, нежный поцелуй, долгий, мимолётный, с легкими покусываниями, смакующий поцелуй, воздушный поцелуй, вплоть до того, пока единственным, что удерживало меня от падения на деревянный пол, не оказалась его первобытная хватка вокруг моей талии.
В конце концов, мы вошли в его библиотеку. Она могла соперничать с коллекцией редких изданий Рида. Ряды полок из красного дерева от пола до потолка тянулись вдоль стен, на них хранились сотни, возможно тысячи, книг. Шахматная доска ручной работы была установлена в углу. Если бы мы не сгорали от нетерпения, и мои часы не вели бы свой отсчёт, я бы просидела здесь всю ночь напролёт. Он улыбнулся, заметив благоговение, которое, должно быть, было написано на моём лице.
— Что значат мужчины в сравнении с книгами и библиотеками, — усмехнулся он, перефразировав выражение Элизабет Беннет из романа "Гордость и предубеждение". Настолько чертовски умно.
— Вся их борьба была тщетной. Ничего не выходит, — исковеркала я слова мистера Дарси.
Он рассмеялся и прижал меня к себе сильнее.
— Действительно, тщетно, — сказал он, целуя меня в присутствии Остин и тому подобное.
Выходя из библиотеки, я заметила на полке каллиграфическую ручку с длинным чёрно-белым пером. Красивый Амхерст33.
Он заметил мой взгляд.
— Подарок моей матери. Она посчитала, что это подобающая мужчине ручка. Она купила одну для меня и вторую моему отцу, когда они были в Европе, — он закатил глаза, но когда он говорил
— Красивое, — прошептала я, подумав о перьевой ручке своей мамы, лежащей на моем комоде.
Это было подобно последнему предупреждению, предостерегающему от шага к ещё большим потерям. Я оттолкнула эту мысль прочь и взяла в руки перо. Оно трепетало, как и я. Я ласкающим жестом провела им по его щеке, немного задержавшись на шраме. Он взял перо из моих рук и пробежался им по моим губам, линии подбородка, шее и ключице. Мое дыхание стало прерывистым.
Держа перо в руке, он повёл меня из библиотеки вниз по коридору, и, наконец, привёл в спальню. Он отключил будильник и снял свои часы "Одемар", вытащил головку подзавода и положил их в комод. Его глаза пылали. Неторопливо, но с целеустремленной сосредоточенностью он направился в мою сторону.
Каждый мускул в моём теле скрутило в спираль и натянуло. Низ моего живота сжимало тёмной, вызывающей привыкание болью. Я была готова. Я хотела этого. Он нежно прикоснулся к моему лицу, всматриваясь в меня в поисках разрешения. Я смогла лишь кивнуть и потянулась к часам моего отца. Я не снимала их в течение четырех лет, но сегодняшний день был вне прошлого. Мои руки дрожали, пока я отстёгивала застёжку. Айден обхватил мою руку своей ладонью. Я полагала, что ощущаться это будет так, словно с меня сдирают кожу, но от прикосновения Айдена моё запястье испытало лёгкость.
Когда часы были сняты, мы их не остановили. Он аккуратно положил их в комод рядом со своими "Одемар". А затем он посмотрел на меня, одарив искренней улыбкой.
— Пусть время остановится, Элиза.
Глава 19
Шедевр
Свет в спальне был приглушён. Никаких звуков, только ночь, и моё шумное сердцебиение. Он так близко, очень близко. Я чувствовала аромат сандала. Корицы. Айдена. Я не видела ничего, кроме него. И он обратился частично в хищника, частично в мужчину. Расплавленная синева его глаз подталкивала, плавила, затягивала в омут, леденила и пробуждала снова и снова, в какой-то внутренней борьбе.
Он погладил пальцами мою щёку, спустился ниже вдоль линии подбородка, пока не достиг моих губ. Большим пальцем он обводил мою нижнюю губу, и край его ногтя слегка задевал мою кожу, взад-вперёд, взад-вперёд. Мои глаза закрылись, голова медленно склонилась набок.
Затем обе его руки обрамили моё лицо.
— Открой глаза, — прошептал он. Я повиновалась, но мои веки были тяжёлыми.
— Элиза, ты делала это раньше? — его голос был тихим, подобно ночи. Я смогла лишь покачать головой в отрицании.
— La virgen, — выговорил он. — Ты уверена, что хочешь этого?
Хочу ли этого, да. То, что последует после, нет. Я кивнула. Несомненно, способность говорить покинула меня. Его губы подмяли мои. Я почувствовала его горячее дыхание на своих губах.
— Я должен бы остановить тебя, но не могу. Потому что каждый день, каждый час — бодрствуя или во сне — с того момента, как я увидел твою первую картину, ты преследуешь меня, — его голос был натянутым, а огонь в его глазах разгорался всё ярче.