Трибунал

Свен Хассель

В зале взрывается с резким грохотом еще один снаряд. Когда синевато-зеленый дым расходится, на том месте, где сидел Карлсдорф, видно кровавое месиво.

От взрывов я совершенно оглох. Подползаю к Легионеру и помогаю ему вести огонь из ручного пулемета.

Малыш лежит в горящем сарае, положив руки на затылок, и задумчиво смотрит на море пламени. То, что весь сарай может обрушиться, его как будто не беспокоит.

Порта открывает и закрывает рот, будто жует что-то отвратительное.

— Черт, — хрипло стонет он. — Во рту будто

кошка ночевала!

— Я видел, как стреляет пушка, — шепчет старый крестьянин. Опускает взгляд на свою изувеченную руку, с которой исчезли все ногти.

— Скверное дело, — бормочет Малыш, поднимаясь, чтобы помочь старцу. Но, не успев подойти к нему, летите сугроб с дальней стороны парткома. Порта взлетает вертикально, словно мина из миномета, и приземляется позади остатков картофельной ямы.

Сарай совершенно разрушен. Все спрятанные там снаряды взорвались, и взрывная волна смела на своем пути все.

— Что это было? — пыхтит Старик, вылезая из глубокой ямы, в которую его бросило взрывом.

— Порта с Малышом взлетели на воздух! С'est lе bordel [114] , — говорит Легионер, утирая кровь с лица.

Прошел час, день или год? Не представляю. Голова болит, словно расколотая топором. Смутно вспоминаю что-то о сильнейшем взрыве и громадных языках пламени. Пытаюсь встать, но от сильного пинка падаю снова. Чей-то гортанный голос окончательно приводит меня в чувство. Теперь я отчетливо вспоминаю, что случилось.

114

Это бордель (фр.). — Примеч. пер.

Из кухни выходит группа невысоких, сильных людей с азиатскими чертами лиц и широкими погонами НКВД на плечах.

Я осторожно поворачиваю голову. Неподалеку от меня мешком лежит Грегор. Он выглядит мертвым. Чуть подальше сидят Старик и Барселона, связанные спина к спине. Вестфалец свисает с балки вниз головой, будто копченый окорок. Вокруг вижу остальных членов отделения. Все связаны. Порты, Малыша и Легионера здесь нет. Возможно, они убиты.

У разбитой двери стоит солдат НКВД с ППШ в руках и с сигаретой во рту. С балки над лестницей свисают пятеро повешенных. Трое мужчин и две женщины. С гражданскими, видно, долго не церемонились. На ведущей в подвал двери кто-то распят. Кто — мне не видно. Но он еще жив. Тело время от времени подергивается.

Невысокий, худощавый офицер сильно пинает меня в бок.

— Диверсант! — рычит он на скверном немецком. Наклоняется ко мне так близко, что я чувствую в его дыхании запах махорочного дыма и водочного перегара.

— По-русски говоришь? — спрашивает офицер.

— Нет, — отвечаю я на его языке.

— Лжец! — кричит он, обнажая ряд белых зубов. — Ты говоришь по-русски! Ты сказал «нет»! — Оборачивается за подтверждением к сержанту. Не дожидаясь ответа, продолжает: — Это вы взорвали Новопетровск?

— Нет, —

повторяю я.

Офицер плюет и хлещет меня несколько раз нагайкой по лицу.

— Признавайся! — злобно рычит он. — Мы вырвем тебе язык! Если не признаешься, язык не нужен!

Нагайка свистит еще несколько раз, рассекая кожу на моей шее. Офицер жестом подзывает двух солдат-сибиряков и отдает им приказ на диалекте, которого я не понимаю.

Солдаты уходят и возвращаются с тяжелым ящиком наподобие того, в каких жестянщики носят инструменты. Офицер с усмешкой достает из него щипцы с длинными рукоятками и угрожающе щелкает ими. Солдаты заученными движениями срывают одежду с Барселоны и Старика.

Офицер повторяет те вопросы, которые задавал мне.

— Пошел ты, — отвечает Барселона, глядя на него с ненавистью.

— Мы образумим тебя, — угрожающе улыбается русский. — Кто командир отделения?

— Исчезни! — презрительно рычит Барселона.

— Раздавлю яйца, если не ответишь, — обещает русский, злобно щурясь.

С чердака доносится протяжный, прерывистый вопль. Так вопить может только человек, испытывающий жуткую боль.

— Нашли одного, готового говорить! — улыбается офицер. — Повесьте их, — отрывисто приказывает он.

Один из солдат обвивает мне шею тонкой веревкой. Другой ее конец привязывает к балке. Мне приходится стоять на носках, чтобы петля меня не задушила.

Офицер принимается хлестать Старика нагайкой.

— Кто командир? — спрашивает он после каждого удара.

Он мастерски обращается с этим жуткой сибирской плетью. Каждый удар рассекает кожу. По телу Старика струится кровь.

Вскоре крики Старика прекращаются. Он валится, будто мертвый.

Я слышал, что можно убить человека тремя ударами нагайки, и, увидев ее в руках служащего в НКВД сибиряка, не сомневаюсь в этом.

Смотрю на окружающих меня русских. Они выглядят усталыми, измотанными. Их обмороженные лица покрыты язвами, как и наши. Один из них спит стоя, автомат свисает ему на грудь.

— Вы диверсанты, — решает невысокий офицер, ласково проводя нагайкой по обнаженному торсу Барселоны.

— Нет, паршивая тварь! — рычит Барселона, ярясь и силясь разорвать путы.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает русский с не сулящей ничего хорошего улыбкой. — Охотитесь на оленей?

— Мы здесь для того, чтобы наплевать тебе в рожу! — злобно кричит Барселона.

Нагайка свистит и рассекает кожу на его лице.

— Я запорю тебя насмерть, — обещает офицер, на его плоском азиатском лице горят черные глаза. — Слышишь, свинья?

— Сукин сын, — хрипло выкрикивает Барселона.

Офицер звереет. Удары нагайкой градом сыплются на Барселону. Он издает протяжный, прерывистый вопль и теряет сознание.

— Что делать с этой финской свиньей? — спрашивает сержант, поднимаясь из подвала.

— Возьмем его с собой в Мурманск и там размажем по стене камеры, — отвечает офицер.