Трибунал
Шрифт:
— Прочь с дороги, немецкое дерьмо! — бранится он. С громадным трудом вылезает из сугроба, хочет ударить столб, промахивается и снова падает в сугроб.
— Вот, видите! — гневно кричит он. — Всегда пытаются обмануть человека, который исполняет свой долг, но моему терпению пришел конец! — И с потоком гневной брани снова набрасывается на столб. — Паршивый враг народа, ты больше не ударишь меня по заднице. Ты уже долго стоишь здесь, ничего не делая. Следующий эшелон в ГУЛАГ — твой!
Тяжело дыша, с руганью, Степан продолжает путь к дому. Дойдя до него, не может найти дверь и вынужден обойти его
— Я зол! — объясняет он печи. — До того, что мог бы разбивать кирпичи членом! — Делает большой глоток из бутылки. —: Они всегда ухитряются обмануть тебя под конец, — доверительно объясняет он. — Ни за что не доверяй ни немецким фашистам, ни советским коммунистам.
Степан непонятно как ухитряется ступить в помойное ведро, и на него плещется грязная вода.
— Помогите! Спасите! Меня схватили немцы! —вопит он в ужасе и падает на пол с оглушительным стуком.
— Что ты делаешь, пьяная свинья? — спрашивает его жена, высунув заспанное лицо из спальни.
— …б твою мать! — рычит он. — На меня напали, женщина. Напали! Здесь, в моем служебном помещении!
— Кто на тебя напал?
— Немецкие собаки поставили капкан прямо в моей кухонной двери!
— Ты пьян, как сапожник, и притом весь мокрый! Вытри с себя грязь, свинья! За дверью лежит мешок.
— И это все, что ты можешь сказать мужу, который доблестно рискует жизнью за Советский Союз и когда-нибудь получит орден Красного Знамени?
— Ложись спать! — шипит жена.
— Нет, ты ничего не понимаешь! Ты — скотина глупее оленя. Тебе плевать, что меня чуть не убили. Можно узнать, когда ты была на политинформации, слушать которую — долг каждого советского гражданина? Ты, должно быть, не знаешь, что идет война и что немцы готовы вот-вот войти в нашу деревню?
— Ты напился вдрызг, Степан. Притом пятый раз за неделю.
— Я напился! — бурно протестует он. — Ты совсем спятила, кобыла! Я единственный трезвый милиционер на весь Советский Союз!
Жена выходит из спальни и видит опрокинутое помойное ведро.
— Это оно напало на тебя? — спрашивает она с язвительной улыбкой.
— Контрреволюционные собаки поставили в нем капкан, — отвечает он и злобно пинает ведро.
— Не кричи так, Степан! Ложись спать, чтобы протрезветь к утру!
— Убери свои грязные пальцы от моего безупречного мундира, — рычит он, пытаясь ударить ее мешком. — Может, ты не знаешь, кто я? Вытащи сено из ушей и слушай, крестьянская корова! Я советский государственный служащий, образованный человек, знаю наизусть все уставы, а ты — жалкая контрреволюционерка, которая хочет завладеть моими трудно заработанными деньгами. — Швыряет в нее кружкой. — В ГУЛАГ тебя! Лыжи там, в углу!
Жена бежит в гостиную и бросается, плача, на диван.
— Повой, повой, женщина! Это старый трюк. Даже самый глупый советский служащий его знает! Думаешь, можешь отделаться от ГУЛАГа, проливая слезы? Ошибаешься. Мы, советские служащие, тверды, как стены рудников в Казахстане, и в этом ты скоро убедишься. Поедешь с первым же эшелоном на рудники. ГУЛАГ плачет по тебе! Отправляйся
— Перестань, Степан! Давай помогу снять брюки. Ты насквозь мокрый! Простудишься, если будешь спать в мокрой одежде!
— Простужусь! — возмущенно кричит он, отчаянно хватаясь за брюки. — С ума сошла? Служащие Советского государства не болеют капиталистическими болезнями. — И неожиданно переходит на доверительный тон. Послушай, Ольга, мы должны держаться друг за друга, пока не выиграем войну, иначе кончится тем, что сюда придут американские евреи и будут насиловать наших женщин.
— Но они на нашей стороне, — изумленно восклицает она, вешая его мокрые синие галифе на спинку стула.
— Ты так считаешь, троцкистская тварь?! — кричит он, чувствуя, как в груди поднимается приятный гнев. — Разве не знаешь, что еврей Троцкий сбежал в Америку и отдал гнусной американской армии наш коммунистический молот, чтобы сокрушать русских? Но ты не знаешь советского народа. Вот что мы сделаем с ними!
Он раздирает подушку в клочья. Перья тучами летают по спальне.
— Смотри, что ты наделал! — горько плачет Ольга, пытаясь собрать остатки подушки. — Где нам взять новую?
— Более важных забот у тебя нет. Это когда наше отечество ведет бой не на жизнь, а на смерть?
Степан выбегает и спальни, хватает вязаную коричневую скатерть и бросает в печь.
— С ума сошел?! — кричит она, пытаясь спасти скатерть от пламени.
— На моем служебном столе не будет скатерти фашистского цвета, — кричит он, шуруя кочергой, чтобы огонь горел ярче. — Дай мне мой автомат, женщина! Быстро! Мы должны быть готовы! Немцы этой ночью придут сюда!
— Пьяная скотина, — плачет Ольга и идет спать на диване. Но перед этим, наученная горьким опытом, прячет автомат.
Наутро Степан чувствует себя ужасно. Голова гудит, как улей, спину ломит. Он чихает и кашляет. Изо всей силы сморкается и вытирает пальцы о штору.
В обвиняющем молчании Ольга готовит завтрак. По опыту она знает, что муж до конца дня будет, мягко говоря, немногословен.
Степан надевает шубу с широкими погонами, вешает на плечо ППШ и нахлобучивает шапку с красной звездой.
— Пойду, посмотрю, все ли в порядке и не пытаются ли убежать олени, — говорит он извиняющимся голосом, примирительно улыбаясь.
Степан с трудом идет по деревенской улице навстречу воющему ветру и торжественно клянется себе не заходить в «Красный ангел», хотя горло взывает о выпивке.
Когда он подходит к псарне, появляется лопарь Золиборз в нартах, запряженных парой оленей.
— Беги, Степан Боровский, — возбужденно кричит он, — возвращайся в Москву, запрягай в упряжку своих собак и гони во всю прыть! Идут немцы!
— А ну, дыхни, эскимос, — приказывает Степан, приближая нос ко рту лопаря.
— Я не пьяный, товарищ Степан. Трезвый, как Божий Сын на кресте! Поверь, я видел немцев! Они много говорили, я ничего не понял, но видел в их безумных глазах, что они идут убить всех, рожденных русской женщиной!