Три повести
Шрифт:
Он позвонил по внутреннему телефону начальнику отдела кадров и попросил его зайти. Лохматый, немолодой уже человек, начальник отдела явился незамедлительно. На его худощавом лице застыло напряжённое любопытство.
— Скажите, товарищ Ковенчук, — начал Дробов, — как у вас в институте насчёт спекуляции? Всё благополучно?
— В каком смысле? — Редкие брови Ковенчука поднялись вверх.
— В буквальном, товарищ Ковенчук, в буквальном. Известны ли вам случаи спекуляции среди сотрудников вашего института?
Брови Ковенчука поднялись ещё выше. Дробову вдруг
— Я спрашиваю, — пояснил Дробов, — есть ли среди ваших сотрудников лица, снабжающие своих товарищей дефицитными товарами? Ну, скажем, заграничными кофточками, парфюмерией, косметикой по спекулятивным ценам. Вопрос понятен?
— Значит, в таком смысле? — Брови Ковенчука вернулись на своё место. — Нет, таких аморальных поступков в нашем институте не было.
— Вы убеждены в этом?
— В каком смысле?
— В прямом.
— В прямом? Убеждён. В обратном смысле у нас бывают случаи спекуляции, а в прямом — нет!
— Не понимаю! Что значит: «Спекуляция в обратном смысле»?
— Это в том смысле, что у нас никто спекуляцией не занимается, а, наоборот, некоторые женщины сами покупают у спекулянтов на стороне. Есть у нас такие! Целый месяц экономят, едят всухомятку, а потом всю получку приносят на блюдечке спекулянтке. За какие-нибудь духи французские или за кофточку с ярлыком «Лондон-одежда»…
— Кто же у вас отличается на этот счёт?
— Кто отличается? Подкопаева, Оконь, Свешниковы сёстры, Шмедова…
— А почему у Шмедовой новый адрес? — спросил Дробов. — Что это ей вздумалось переезжать с Чайковской на Охту?
— Обменяла комнату. В том смысле, что теперь у неё центральное отопление, а на Чайковской, говорит, с дровами замучилась. И телефон теперь у неё имеется…
«Обменяла комнату. Ничего-то ты не знаешь», — подумал Дробов.
— Как она работает? Взыскания имеет? Кто её непосредственный начальник?
— Состоит при директоре. Работает по его заданиям. Надо спросить директора. Взысканий не имеет. К женскому дню благодарность получила.
…Беседа с директором продолжалась недолго. Дробов легко убедился в том, что к секретным работам Шмедова доступа не имеет, занимается переводами статей о кибернетике и радиолокации.
— Работает Шмедова неплохо, — убеждённо говорил директор. — Пожалуй, излишне кокетлива, но в её возрасте и с её данными… — Директор сокрушённо вздохнул и провёл ладонью по лысине.
— С кем же она кокетничает? И как она вообще… — Дробов замялся, подыскивая подходящее слово. — Как она насчёт нравственности?
— В безнравственном поведении на работе упрекать её у нас нет оснований. Ну, а как она ведёт себя вне стен института, извините, не знаю… не слежу…
— А надо бы знать, — сказал запальчиво Дробов. — У вас такой участок работы… Вам надо знать своих людей до самого донышка…
— Очень рад, что у вас есть чёткое представление о моих обязанностях, молодой человек, — холодно сказал директор. Дробов смутился. А директор продолжал тем же спокойно-вежливым тоном: — На днях Шмедова уезжает в отпуск.
— Шмедова уезжает в отпуск в Ташкент? Надолго?
— На десять дней. Остались неиспользованными с прошлого года.
— У неё что же, месткомовская путёвка? Известно, в каком доме отдыха она будет жить?
— Какие же путёвки на десять дней? Летит «диким» образом.
— Вам не кажется странным, что, получая восемьдесят два рубля, сотрудница вашего института имеет возможность лететь на самолёте в Ташкент, чтобы провести там всего десять дней? Откуда у неё такие деньги?
— Ах, дорогой мой, — директор устало улыбнулся. — Я давно уже понял, что на этот вопрос ответить невозможно. Вчера, например, я видел длиннющую очередь. Стояли только женщины. Оказывается, продают, изволите видеть, австрийские кофточки из какого-то там перлона или нейлона… Сорок рублей штучка. И все женщины города желают украсить себя этим самым перлоном. А сорок рублей, заметьте, — это двухнедельная получка. Да и то не у всякой…
Дробова раздражало многословие директора, его манера говорить лениво, поучительно и ускользать от ответа на конкретные вопросы.
— Меня не интересуют все женщины Ленинграда, — вызывающе сказал Дробов. — Сейчас меня интересует только одна женщина — сотрудница вашего института Ефросинья Осиповна Шмедова. Может быть, вы знаете, кто с ней наиболее близок, с кем из сотрудников она… как говорится… дружит?
— Вы меня ставите в тупик, товарищ Дробов, — в голосе директора послышалось раздражение. — В институте несколько сот человек. Не могу я, честное слово, не могу знать, кто с кем близок, кто с кем дружит. Поговорите с секретарём комсомольской организации. Он знает всю нашу молодёжь. — И директор выразительно посмотрел на часы.
…В комсомольской организации института Дробов узнал кое-что интересное. Секретарь бюро, рослый сутуловатый парень, охотно отвечал на все вопросы Дробова. Пощипывая узенькую полоску чёрных усиков и слегка картавя, он говорил так быстро, точно боялся не уложиться в жёсткий регламент.
— Сначала Шмедова была девушкой что надо, — частил он. — Вела кгужок английского языка, участвовала в самодеятельности, в теннис иггала. Пегвое место заняла на пгофсоюзных согевнованиях. У неё тогда стгуна на гакетке лопнула. Наш местком пгишел на помощь: пгемиговал её новой гакеткой…
Секретарь умолк, ожидая очередного вопроса.
— Ну и что же с ней произошло потом?
— Совегшенно отошла от общественной жизни. Кгужок бгосила, в самодеятельности — никакого участия. Полпятого — её как ветгом из института! Ганьше мы к ней в гости ходили на улицу Чайковского, и она у гебят бывала; а тепегь — ни она к гебятам, ни гебята к ней…. Комнату сменяла — на новоселье не позвала…
Часы пробили пять.
— Беседа наша прошла не без пользы, — сказал Дробов, подымаясь. Он ещё не совсем понимал, в чём польза этой беседы, но ему нравилась сама формулировка: «Беседа наша прошла не без пользы». В ней было что-то значительное.