Три повести

Ходза Нисон Александрович

— А вы? Вы же тоже коллекционируете их…

— Я сегодня же всё пересниму и завтра вышлю вам по почте. Дайте мне ваш адрес…

Он проводил её до дому, договорившись о встрече в Эрмитаже через три дня.

На другое утро Дробов стоял перед дверью Катиной квартиры и читал табличку:

Е. Г. Левенталь — 1 зв.

Богатовым — 2 зв.

О. В. Басову — 3 зв.

Дверь открыла Катя. Она была в пальто, берете, на руках шерстяные перчатки. Дробов заметил, что одна из перчаток тщательно заштопана.

— Я принёс вам фото, —

поспешно начал Дробов. — Решил, что так вернее… Мало ли что бывает на почте…

— Уже готово! Какой вы молодец! Заходите, заходите! Ещё минута, и вы не застали бы меня.

Комната Басовых была в конце длинного тёмного коридора.

— Не споткнитесь… у нас здесь заставлено… теснота, — предупреждала Катя, идя впереди Дробова. — Вот и наш вигвам!

— Вы не сердитесь, что я без предупреждения? Можно сказать — вломился.

— Гостю я всегда рада, тем более с такими дарами!

— Кроме бразильцев, я принёс вам фотографию знаменитого испанского футболиста — Альфредо ди Стефано. Это тот, которого когда-то похитили в Венесуэле. Говорят, похитители потребовали за него миллион долларов выкупа! Здорово?!

Дробов положил на стол конверт с фотографиями.

— В нашем распоряжении считанные минуты, — сказала Катя, взглянув на часы. — Сегодня впервые мне поручено вести экскурсию в Русском музее. Прошу. — Она придвинула к Дробову коробочку с монпансье.

Пока Катя рассматривала фотографии, Дробов вглядывался в обстановку комнаты, стараясь не пропустить ни одной подозрительной детали. В комнате стояли только самые необходимые вещи. Протёртый диван, двустворчатый платяной шкаф, стеллаж для книг, обеденный стол и небольшой письменный столик. На письменном столике в ореховой рамке — портрет красивого молодого человека с чуть прищуренным острым взглядом. Дробов узнал — Басов.

— Ваш повелитель?

— Вы что, решили продолжать роль ясновидящего? Ладно, сегодня я вам прощаю дешёвые фокусы. Мир! Дружба! Приедет Олег — я вас познакомлю. На почве футбольного психоза вы быстро найдёте общий язык. — Она снова взглянула на часы. — Надо бежать!

…В этот день в служебном блокноте Дробова появилась ещё одна запись: «Был у Басовой. Ничего подозрительного. Уходя из дома, комнату на ключ не закрывает. По дороге в музей зашла в магазин, купила две рубленых котлеты за двенадцать копеек, пачку вафель за тринадцать копеек. Шутила: “Обед из двух блюд обеспечен!” Полагаю, что о махинациях мужа она ничего не знает. Говорит о Басове с благоговением».

3. Тайна нижнего я

Вернувшись на работу после отпуска, Шмедов увидела в своей комнате новую сотрудницу.

— Нина Николаевна Быстрова, — сказал директор. — Займётся французской и итальянской периодикой.

Новая сотрудница понравилась Шмедовой с первого взгляда. В этой немолодой женщине было что-то уютное. Привлекательная улыбка, внимательный взгляд светлых, слегка близоруких глаз, неторопливая речь — всё это располагало к ней. Шмедову она пленила также и великолепным знанием языков — французского, испанского, итальянского… Ефросинья Осиповна обрадовалась, узнав, что новая сослуживица тоже живёт на Охте.

— Вы обязательно должны зайти ко мне. Я ведь живу одна… пока… — добавила она, делая ударение на последнем слове.

— Как понять

это «пока»? — многозначительно улыбнулась Нина Николаевна.

— Я выхожу замуж.

— Милая Эфа, у вашего мужа будет множество завистников. Кто этот счастливец?

— Как-нибудь потом… Здесь не располагает обстановка…

На третий день знакомства они возвращались с работы вместе. У дома Шмедовой их застал мартовский дождь.

— Ужасная погода! А вам ещё идти и идти! — встревожилась Шмедова. — Поднимемся ко мне, я дам вам зонтик.

— Буду благодарна…

На площадке второго этажа Ефросинья Осиповна вынула из сумочки связку замысловатых ключей, поколдовала над замком и открыла дверь.

— Я вижу, к вам нелегко проникнуть! — одобрительно заметила Нина Николаевна.

— Пришлось потратиться на специальный замок с секретом. Столько жулья кругом развелось… и соседи какие-то… не внушают доверия…

— Правильно делаете, могут обчистить…

— Тем более что у меня, слава богу… Ну входите, раздевайтесь. Я угощу вас чудесным кофе по-фински. Меня научил его варить Олег. А Олега научил один знакомый профессор-финн. Прошу вас…

Пока Ефросинья Осиповна приготовляла на кухне кофе, гостья, близоруко щуря глаза, рассматривала комнату. Обставленная новым польским гарнитуром, комната сияла полированным деревом и казалась не совсем ещё обжитой. Единственная старая вещь — скрипка в потёртом футляре — висела над сервантом, чуть ли не под самым потолком. На туалете, возле палисандровой шкатулки, поблёскивали флакончики, щипчики, ножницы, пилочки… и электрическая бритва. Здесь же в овальной бронзовой рамке — фотопортрет мужчины. Нина Николаевна наклонилась, чтобы рассмотреть фотографию, и увидела в зеркале неслышно вошедшую Шмедову.

— Красив, ничего не скажешь, красив! Это, конечно, он?

— Он!

— Вы знаете, Эфочка, мне кажется, я где-то встречалась с ним. Он не работал в «Интуристе»?

— Что вы! Он же — учёный, кандидат наук. Садитесь. Через десять минут кофе настоится. Чувствуете, какой дивный запах?

— Ещё бы! Для меня запах хорошего кофе приятнее всего!

— Олег тоже обожает аромат кофе.

— Я думала, учёные к земным утехам безразличны. В какой области науки работает ваш жених?

— Мой Олег?.. — Ефросинья Осиповна настороженно оглянулась, словно боясь, что её подслушивают. — Он физик. Работает на секретном производстве. Я даже не знаю, где находится этот завод…

— Такой молодой и уже учёный! От души поздравляю вас, милая Эфочка! Когда свадьба?

Шмедова махнула рукой и промолчала.

— Простите, ради бога! Кажется, я задала бестактный вопрос?!

— Нет, почему же… но всё довольно сложно…

— Догадываюсь, — осторожно начала Нина Николаевна. — У него… семья, жена не даёт развода?

— Если бы! С женой развестись нетрудно…

— Так в чём же дело?

— Понимаете, он живёт вдвоём с матерью, больной старухой. У неё был не то инсульт, не то инфаркт, в общем, что-то в этом роде. И эта истеричная старуха вбила себе в голову, что она умрёт, если Олег женится. А он так её любит, что сам в это уверовал. Я считаю, что ничего с ней не сделается! Поплачет, поплачет и успокоится. А если и… В общем, своё она отжила, а другим жить не даёт. Ну, скажите, разве я не права?