Третья сила
Шрифт:
"А я не завидую вашим девушкам", — Лена задумалась, что было бы, не введи Василий Васильевич Стасов некоторые ограничения на половую жизнь.
Она представила себя, нечесаную, сонную, с темными мешками под глазами и отвисшей грудью, в окружении троих не похожих друг на друга детишек: брюнета, шатена и блондина. Представила резко поседевшего отца, изнуренного бесконечными бессонными ночами; Гришу, одержимого планами мести ветреным "папашам".
"Если бы Гриша вообще посмотрел на меня после такого родильного конвейера, ага".
— Вы, крутые океры, просто в сказке какой-то живете, чесслово, — хихикнул
"А вы — в аду", — подумала Рысева, а вслух сказала: — Ладно. Вернемся к делу. Изображать восторг не буду, но… В целом я согласна на ваши условия. Деваться мне все равно некуда.
Глаза Фролова засверкали, едва он услышал эти слова.
Купец был вне себя от счастья: строптивая красавица признавала его правоту и соглашалась на предложенные им условия.
— Но есть пара нюансов, — добавила девушка, встретив сияющую улыбку Фролова строгим взглядом.
— Весь внимание, — подался вперед Владимир Михайлович. Видно было, что разговор о чувствах для него — terra incognita, а вот обсуждение условий сделки — совсем другое дело, к таким разговорам он был привычен.
— Первое. Я не мылась два дня, зато потов с меня сошло — не сосчитать. Да вы сами, небось, аромат ощущаете. Помыться бы мне.
— О, ну это мелочи, — усмехнулся торговец. — Душ к твоим услугам.
Он указал на небольшую прямоугольную дверцу в дальнем конце помещения.
— Второе. Ваши парни что, и при этом присутствовать будут? — и она кивнула на двух безликих охранников в серых куртках, застывших у дверей.
Фролов жестом приказал телохранителям выметаться за дверь. Лене показалось, что он о них просто забыл, воспринимал не как людей, а как часть интерьера.
Девушка тем временем лихорадочно придумывала план дальнейших действий. Купца требовалось "отключить". Отправить в нокаут. По идее, сделать попытку можно было хоть сейчас, но Лена понимала: второго шанса ей не дадут. Действовать нужно наверняка. Для этого надо было дождаться, пока Владимир Михайлович выпустит ситуацию из-под контроля. Пока он, опасаясь подвоха, следил за каждым ее движением.
— Третье. Просто плюхнуться в кровать… Как-то банально, не находите? — заговорила Лена дальше, изо всех сил стараясь не дать волю страху. И отвращению. Рысеву тошнило от одной мысли, что эти мясистые губы будут покрывать ее тело поцелуями. Что эти короткие толстые пальцы через считаные минуты сорвут с нее одежду.
— Хочешь ковер из розовых лепестков? — произнес с усмешкой Владимир Михайлович. Девушка так и не поняла, шутил он или говорил всерьез.
— А что такое "роза"? Шучу-шучу. Не, романтики не надо. Это все глупости. Сам процесс — хоть на полу, хоть в кресле, хоть стоя. Но… Я не готова вот так сразу. Танец посмотреть не желаете? Этот, как его… Стриптиз.
— Откуда ты знаешь это слово?! — изумлению Фролова не было предела.
Лена в ответ лишь загадочно улыбнулась.
На станции Проспект Большевиков и дети, и взрослые придумывали самые разные способы скрасить однообразные серые будни. Этим занимались Инна Степанова и Мария Русских, активные женщины, обе примерно сорока лет. Инна Васильевна работала до
Инна Васильевна ставила спектакли. Декорации и реквизит дети делали из любого подручного материала. А если вообще ничего не оказывалось под рукой, обходились парой самодельных ширм. Первое представление происходило на фоне двух фанерных листов. На одном красовалась надпись: "Темные леса", а на другом: "Высокие горы". Юные актеры выступали с табличками: "Кот", "Петушок", "Лиса". Больше ничего ни найти, ни смастерить не удалось. И тем не менее спектакль прошел "на ура". Да и все последующие тоже.
Мария Борисовна учила детей танцевать. В отличие от рисования или, скажем, вышивки, для занятий по танцам многого не требовалось — лишь немного пространства и полчаса свободного времени, вот и все.
Комендант Стасов первое время ворчал на женщин — какой еще, мол, театр в метро после конца света.
Но дни текли уныло, монотонно. Ничего, кроме представлений, которые устраивали ученики Инны Степановой и Марии Русских, не разнообразило эту сонную, тяжелую, безрадостную жизнь. В итоге критика смолкла, на выступления с каждым разом приходило все больше людей. Со временем стали появляться даже гости с Ладожской и Новочеркасской. Стасов сменил гнев на милость и даже освободил "массовиков-затейников" от прочих обязанностей.
"Танцы для взрослых" на занятиях у Марии Борисовны, разумеется, не изучались. Но так вышло, что среди груды книг и брошюр, которые принесли с поверхности сталкеры, Лене, которой тогда едва исполнилось пятнадцать лет, попалась на глаза книга "Техника соблазнительного танца". Ее принесли с поверхности друзья Святослава, видимо, польстившись на обложку, где была изображена прекрасная обнаженная девушка. Но так как внутри эротических картинок оказалось мало, в основном упражнения на растяжку и прочая скучная теория, сталкеры книгу отложили в сторону.
"Бред какой-то. Чтобы так крутиться, нужны ноги из резины", — подумала Рысева, изучив первые пару страниц. Но чем-то ее зацепил этот диковинный танец, вызывавший восторг у мужчин в прежние времена. Девочка стала листать дальше. И чем больше она узнавала, тем яснее понимала: перед ней открылось настоящее искусство.
— И ты… Ты умеешь танцевать… Стриптиз?! — голос Владимира Михайловича вырвал девушку из пучины воспоминаний, закруживших ее в бешеном водовороте.
— Скоро увидите, — Лена подмигнула Фролову, встала и скрылась за дверью душевой комнаты, которую указал ей хозяин квартиры.
Там оказалась маленькая душевая кабинка. Ничего лишнего: слегка покатый кафельный пол с решеткой слива; смеситель со шлангом, укрепленный на высоте полутора метров; небольшое зеркало; мыло и расческа на полочке; мохнатая желтая мочалка на гвоздике.
Лена вспомнила рассказы Ивана Степановича и Эда про жизнь в Большом метро. Из них следовало, что на большинстве станций люди не могли мечтать о такой роскоши, там кабинка имелась в лучшем случае одна на всех. Да что там душ — на обычных жилых станциях случались перебои даже с питьевой водой. Если бы Лену попросили описать Чернышевскую кратко, она бы сказала: "Грязь и вонь". На этом фоне Проспект Большевиков казался образцом чистоты, а квартира Фролова — царскими хоромами.