Третья сила
Шрифт:
Псарев и Молотов подошли к дверям.
Хряк побледнел. Маленькие глазки его забегали. Теперь над бандитом всерьез замаячила перспектива получить пулю уже не от Молота и Пса, а от своих же. Пахан очень не хотел терять клиента, исправно и за хорошие деньги скупающего у них худых, шелудивых рабынь, на которых другие покупатели даже не смотрели.
— Молот, стой, — запричитал Хряк, трясясь от ужаса. — Ты это, не серчай. Я себе хотел патронов взять десяточек… Ну с кем не бывает. Двадцать, двадцать за нее просили.
— Так бы сразу, — ухмыльнулся Молотов. Развязал мешок, висевший за спиной, отсчитал патроны и вручил Хряку. От благодарностей
Скрипнули ржавые петли. Загромыхали ключи в замке.
Сталкеры огляделись, сориентировались и медленно зашагали в сторону пыльной, заброшенной Достоевской.
— Значит, ты жила на Адмиралтейской? Но твоего отца оттуда выгнали? — переспросил Дима после того, как Соня закончила длинный, невеселый рассказ. История оказалась очень долгой и много раз прерывалась слезами Сони и вздохами Димы, едва способного поверить, что все это — правда. К концу рассказа Самохвалов начал забывать, с чего все начиналось.
— Да, именно так, — устало закрыла глаза девушка. — Мы переехали на Садовую… Господи, лучше бы мы сразу в Неве утопились, чем к этим торгашам. К этим ублюдкам, — она опять чуть не разрыдалась.
— А за что? За что вас из Альянса прогнали? И как могли вас продать в рабство? Целую семью? Что за дикость такая?!
— За что прогнали — не помню, мелкая была. А про второе… Эх, Дима. Не поймешь ты. Не поймешь… Чтоб ты понял, что такое люди, тебе самому надо там оказаться. И увидеть их. Эти рожи. Эти туши. Этих мразей, которые мать родную продадут за два патрона. Вот где живут настоящие, правильные люди, ха-ха.
— Погоди, не части. А у нас что, не люди живут?
— У нас? У нас как раз люди. А там… Там скоты. Только ты знаешь, что, ты не забывай, Дим: не будь Веселого поселка с его дурью, не было бы у нас ничего. Ни-че-го. Может, там потому и живут такие нелюди, что мы туда эту гадость веселую продаем. Вот так-то. И хватит, прошу тебя. Я больше не могу, — взмолилась Соня.
Тяжелый разговор измотал ее так, что Бойцова уже даже сидеть не могла. Она лежала, укрывшись пледом, отвернувшись к стене. Девушка каждую минуту ожидала, что Дима, знавший теперь всю ее историю, вплоть до самых грязных и жутких деталей, включая ее неспособность иметь детей, вскочит и убежит. Но Самохвалов сбегать не спешил.
— Последний вопрос, честное слово. Сколько человек спас Борис Андреевич?
— Не знаю точно, — отвечала, немного подумав, Соня. — Многих. Боря никогда про это не говорил. Не любит трезвонить о своих добрых делах. Но Пёс как-то сказал: Боря половину денег, что зарабатывает, тратит на это. Сам ютится в палатке на какой-то нищей станции, хотя мог бы жить, как король. Но его эта жизнь мало волнует, он о будущей заботится.
Дима посмотрел на Соню с легким удивлением. Смысл последних слов не вполне дошел до его сознания. Самохвалов тоже был утомлен и растерян, он почти ощущал, как грязь, о которой говорила девушка, втекает в его душу. Ему предстояло долго и мучительно переваривать все то, что он узнал о своей возлюбленной. Дима не был уверен, что все это он сможет принять и понять.
— О чем заботится?
— О жизни после смерти, если хочешь. Не понимаешь? Молотов верующий, он даже в церковь ходит. В туннеле между «Гостинкой» и «Маяком». Знаю, над верующими часто смеются. Называют их наивными дурачками.
Больше они не сказали друг другу ни слова. Дима осторожно нагнулся к подруге. Убедившись, что она устала и провалилась в сон, Дима нежно поцеловал ее в щеку, укрыл плечи и шею девушки пледом, и, тихо закрыв за собой дверь, зашагал прочь.
Ему многое предстояло осмыслить, многое прочувствовать. А еще он решил, как именно облегчит и себе, и Соне, и родителям испытание званым обедом. По пути домой Дима зашел к Рысевым. Оттуда он помчался на коммутатор, позвонил на Ладожскую и попросил к телефону Бориса Молотова.
В день званого обеда сюрпризы подстерегали и Соню, и Диму на каждом шагу.
Открыв дверь, Соня с умилением увидела, что парень притащил к ее домику большой мягкий матрас. «Подарок», — торжественно объявил он, подтаскивая ношу к дверям и улыбаясь до ушей. О том, что матрасов Соне выделяли уже много, но те постепенно приходили в негодность, и именно поэтому она спала на циновке, Бойцова говорить не стала. С благодарностью приняла дар и затащила в свою ветхую хибару.
Когда же она вышла из темной комнаты наружу и оказалась на свету, ахнул от восхищения и сам Дима. В первый раз за много-много лет девушка подвела глаза, подкрасила губы, причесала волосы. Вместо вечной тельняшки она надела чистую, выглаженную кофту с узором из маленьких красных кружочков. Кофта была Соне мала, зато она плотно облегала фигуру девушки, подчеркивая природную красоту которую не испортили ни бои, ни тяжелые условия жизни. Дима пришел в неописуемый восторг.
— Ты просто прелесть! — воскликнул Дима. — Но как, откуда?
— А… Ленка одолжила, — улыбнулась Соня, решив не делать тайны из того, откуда взялись косметика и одежда, — ну, пошли.
И вот они уже сидят за столом.
Все вместе. Соня с Димой и его родители. Лена с Гришей и Святослав. Денис Воеводин, Иван Громов, Эдуард Вовк. Молот с боевыми товарищами. Даже Антону Краснобаю, которому разрешили покинуть Ладожскую, нашлось место за общим столом. На него все, кроме Сони и Лены, смотрели удивленно, а кто-то и враждебно, но потом привыкли.
Игнат Псарев и Кирилл Суховей сначала чувствовали себя тут немного не в своей тарелке: видимо, сидеть за столом, видеть перед собой столовые приборы, есть из тарелок для сталкеров было в диковинку. Пёс даже хотел сбежать, сославшись на какие-то дела, но Борис Андреевич выразительно посмотрел на друга и тот, вздохнув, плюхнулся обратно на скамью. Волновались и родители Димы, и даже сам Самохвалов-младший немного робел. Некоторое время все сидели молча, а потом Святослав Рысев встал, взял кружку и, оглядев собравшихся, сказал лишь одну фразу. Но ее оказалось достаточно, чтобы разрушить ощущение неловкости.