Третья пуля
Шрифт:
Поднявшись рано утром, я приехал на «Вагонире» в Оук-Клифф, припарковался неподалеку от дома Алика и принялся ждать его появления. Как всегда, он опаздывал. Этот идиот явился вовремя лишь один раз в своей жизни – в день убийства Джона Кеннеди! Я дождался, когда он завернет за угол по дороге к автобусной остановке, после чего подъехал к нему. Рядом не было никого, кто мог бы услышать русскую речь.
– Доброе утро, Алик. Садитесь, я подвезу вас в центр.
Он сел, я сделал крюк, чтобы не проезжать мимо остановки, где стояли несколько человек. Никто не должен был заметить, что этот брюзга
– Как ваши дела, Алик?
– Я запомнил план и дважды ездил к «Патио», походил там, привык к освещению. Я обязательно попаду в него.
– Прекрасно, – сказал я. – Мы привезем туда старые деревянные ящики. Вы сможете использовать их в качестве опоры, и вам ничего не придется придумывать при выборе позиции.
– В Корпусе морской пехоты я имел звание «отличный стрелок».
Я знал, что «отличный стрелок» является относительно низким званием. Он не добился звания «мастер».
– Верю в вас. А вы прошли маршрут отхода? Нельзя допустить, чтобы вы заблудились в темноте и вас арестовали.
– Я умру, но ничего не скажу, товарищ, – сказал он с ожесточением. – Вы можете смело рассчитывать на мою любовь к социализму и решимость выдержать любые пытки, какие только способны придумать эти фашисты!
– Сильно сказано, – произнес я с восхищением. – Нам нужны именно такие несгибаемые люди.
В этом разговоре не было ничего особо запоминающегося. Алик выглядел мрачным, но, похоже, то, что ему предстояло, не вызывало у него волнения. Мы обсудили детали – деловито, без лишних эмоций.
– Вас больше не навещали люди из ФБР?
– Нет. Наверное, я надоел агенту Хотси.
– Как дела у Марины?
– Все в порядке. На следующий уик-энд я увижусь с ней, Джуни и новорожденной Одри. Заодно заберу винтовку.
– Есть какие-нибудь проблемы с выносом ее из дома?
– Нет, сэр.
– Увидев новости, Марина наверняка посмотрит, на месте ли она, и не найдя ее, поймет, что вы все-таки довели свое дело до конца.
– Она никому не скажет. – Он поднял сжатый кулак. – Я хозяин в доме, и эта девчонка не посмеет меня выдать.
Когда мы пересекли реку и приблизились по Хьюстон-стрит к Дили-Плаза, движение стало плотнее. Проехав несколько кварталов, мы оказались на площади, и я впервые увидел дом, где работал Алик, с венчавшей его вывеской, на которой красовалась надпись «Херц». Я не обратил на него особого внимания, поскольку в тот момент Дили-Плаза и Техасское книгохранилище не имели для меня ни малейшего значения. Я не испытал тогда никаких чувств. На меня не снизошло откровение, не забилось от волнения сердце. Это было огромное, довольно уродливое кирпичное здание на краю ничем не примечательного муниципального парка, шести– или семиэтажное, совершенно безликое. Мимо с визгом проносились автомобили. Все остальные здания, обрамлявшие площадь, тоже не представляли интереса. Даже треугольник травы в центре площади выглядел банально. Я сожалею о многом, что свершилось при моем непосредственном участии в течение нескольких последующих дней, и в том числе – пусть это не главное, но все же – то, что Книгохранилище, это подлинное бельмо на глазу, превратилось в историческую святыню, которая никогда не будет снесена.
– Здесь, – сказал Алик.
– Хорошо. Я остановлюсь за поворотом, чтобы никто не видел, как вы выходите из этого автомобиля. Ах да, верните мне листок с планом.
Он сунул руку
Я высадил его на углу Мейн– и Элм-стрит, повернул налево и проехал в тени Книгохранилища в сторону тройной эстакады, которая находилась в сотне метров впереди. В двадцати метрах справа от меня остался еще более знаменитый травянистый холм. Впоследствии у меня неизменно вызывали улыбку – и это, наверное, был единственный повод для улыбки, связанный с операцией, – лунатики, считавшие, будто этот холм объясняет все.
Я нашел место для разворота, вернулся на Коммерс-стрит и, проехав около десяти кварталов, оказался у «Адольфуса». Поднявшись в номер, позвонил Джимми и Лону и назначил на вечер репетицию, которую мы проводили все последующие вечера, привыкая к особенностям маршрутов, ритму движения, характеру освещенности, изменявшимся в зависимости от погоды.
После ужина у меня появлялась возможность расслабиться, и я размышлял о том, какое великое дело на благо страны делаю, избавляя ее от мелкого, никчемного, отвратительного человечка. Меня не мучили ни сомнения, ни душевные терзания. Я собирался изменить ход истории.
Утром в среду, 20 ноября 1963 года, я поднялся с постели, нетвердым шагом подошел к двери, открыл ее и поднял лежавшую у порога газету – кажется, это была «Морнинг ньюс». Мне сразу бросился в глаза заголовок: «Объявлен маршрут проезда автомобильного кортежа Джона Кеннеди». Я не имел понятия, что Кеннеди приезжает в Даллас 22 ноября. В передовице замелькали названия уже так хорошо знакомых мне улиц: «…Хьюстон-стрит, Элм-стрит, под тройной эстакадой…» Меня мгновенно осенило. Судьба предоставляла редчайший шанс. Мало того, я вдруг почувствовал, что такое стечение обстоятельств налагает на меня моральное обязательство. Мог ли кто-нибудь отказаться от такой возможности? Только не я.
Ах, водка… Что я без тебя? Ты мой друг, мой союзник. Ты всегда служила мне опорой, поддерживала мой интерес к жизни, способствовала моему счастью. С водкой, плещущейся в стоящей рядом бутылке и у меня в крови, я приступаю к финальному акту драмы, в которой мне отведена роль злодея – по крайней мере в теории. Я убил прекрасного принца. Сделал вдовой богиню, властительницу наших грез. Благодаря мне на сцене появился Аристотель Онассис. Я знаю, только за это мне никогда не будет прощения! О, я сделал сиротами двух маленьких, замечательных детей. Отвратительный Хью. Ублюдок Хью. Дорогая водка, пожалуйста, помоги мне…
Я должен был уговорить трех человек помочь мне осуществить операцию «Либерти Вэланс» и вместо того, чтобы убивать генерала Эдвина Уокера 25 ноября 1963 года, устранить Джона Фицджеральда Кеннеди 22 ноября 1963 года – то есть через два с половиной дня.
Этими тремя были Лон Скотт, Джимми Костелло и я. Что касалось Алика – Ли Харви Освальда, – то я был уверен, что этого тщеславного бешеного пса, рвущегося с поводка, не придется уговаривать. Он мог только мечтать о такой удаче, и наверняка додумался бы до этого сам, если бы прочитал газету. Чрезмерное рвение этого безумца могло привести на электрический стул не только его одного. Но я чувствовал, что смогу контролировать его и сумею разработать новый план, настолько блестящий, что даже ему будет не под силу сорвать его.