Третья пуля
Шрифт:
– У него утонченный вкус.
– Не совсем. Там много такого, что вы наверняка назвали бы макулатурой. Детективы, триллеры и тому подобное. Пара книг Джеймса Эптэптона. Много книг в мягких обложках – Хэммонд Иннес, Джим Томпсон, Невилл Шут, Джеймс Кейн, Дэшил Хэммет, какой-то Ричард Пэймер, Джон Макдональд, еще один Макдональд – Росс… Судя по обложкам, все это – полицейские романы. Думаю, он не был снобом. Если ему нравился сюжет, он что-то заимствовал из него. Судя по состоянию обложек, все книги читанные, на страницах многих из них имеются пометки. Имеется полное собрание сочинений Набокова, некоторые книги даже на русском
Сьюзен вздохнула:
– Нет, вряд ли. Я не понимаю, каким образом это может быть связано с синестезией, цветами, русской литературой, Набоковым.
– Пожалуйста, подумайте. Кто знает, может быть, здесь ключ к разгадке.
– Все, что можно сказать: за многие годы усердного чтения как серьезных произведений, так и макулатуры он должен был научиться различать штампы и подлинную литературу.
– Да, мэм, – сказал Свэггер. – Штампы и подлинная литература.
Не желая унижать его вопросом, понял ли он смысл сказанного ею, она продолжила, отхлебнув глоток кофе:
– Штамп – это то, что написано по определенной схеме, известной из сотни других сюжетов. Если вы уже читали прежде что-нибудь подобное, значит, это штамп. Однако штампы настолько коварны, что многие хорошие профессиональные писатели не замечают их. К тому же они удобны – как мебель в старом доме. Примеры: спасение в последнюю секунду, герой и героиня влюбляются друг в друга с первого взгляда, герой всякий раз одерживает победу в схватке и остается невредимым.
– Далеко не всегда остаешься невредимым в перестрелке, – заметил Боб.
– Вот именно. Вам это известно, а многим из этих писателей – нет. Им известно лишь то, что нужно следовать схеме, а значит, герой обязательно должен остаться в живых.
– Понятно.
– Теперь о том, что я называю подлинной литературой – и здесь существуют свои подвохи. Под этим я подразумеваю жизненные сюжеты и отсутствие преувеличенного, неестественного драматизма. Миру не угрожает опасность. Никто не говорит о миллионах долларов. Люди плохо себя ведут, впадают в ярость, забывают о важных вещах, подхватывают простуду и так далее. Герой имеет серьезные недостатки, и это угнетает его. Какие-либо планы отсутствуют. Персонажи предоставлены своей судьбе. Но жизнь идет, любовь имеет значение, боль реальна. Нужно найти способ, чтобы придать этому драматизм.
– Я вас понимаю, – сказал Боб. – Вы не могли бы еще привести примеры штампов? Мне кажется, это идея. Я чувствую, Найлз мог использовать штампы.
– Штамп – это не только элементы сюжета. Это еще и язык. Сочетания слов, употреблявшиеся столько раз, что они становятся привычными, словно старый кусок мыла. «Темный как ночь», «небесно-голубые глаза», «бирюзовое море», «красавица с волосами цвета воронова крыла». Эти слова настолько знакомы, что теряют смысл. Они не несут в себе эмоциональный заряд и вызывают ассоциации с плохими фильмами.
– А как насчет «золотых кос страсти»?
– Отлично. Господи, откуда вы взяли это?
– Из одного старого журнала. В общем, я понял, о чем идет речь.
– Персонажи тоже могут быть штампами. Сравните, скажем, детектива Филипа Марлоу у Чандлера и Гумберта Гумберта у Набокова. Марлоу – неподкупен, умен, смел, проницателен. Он слишком идеален, чтобы быть реальным. Гумберт, будучи настоящим интеллектуалом, совершает, однако, все возможные ошибки, предается
– Ясно, – сказал Боб. – А не мог ли Найлз тоже высмеять штамп?
– Дело в том, что Набоков любил всевозможные игры, и Найлз вполне мог последовать его примеру. Его «код» может основываться на игре. В конце концов, вы знаете его лучше, чем я.
– А вы не могли бы привести другие сюжетные штампы? В последний момент – один, герой всегда остается невредимым – второй…
– Наверное, самый знаменитый – «Это сделал дворецкий». Он сформировался в английских детективных романах двадцатых годов, когда убийство считалось прерогативой высших классов, а сюжеты представляли собой настоящую головоломку. Авторам трудно было устоять перед соблазном сделать убийцей дворецкого: он вызывал наименьшие подозрения, был невидимым, скромным, преданным и прекрасно знал дом и его окрестности.
– Значит, дворецкий-убийца присутствовал во многих книгах?
– В десятках. В сотнях. Затем этот штамп был вывернут наизнанку. Поскольку все подозревали в первую очередь дворецкого, в развязке он оказывался ни при чем. Это тоже стало штампом. Но если бы вы захотели сыграть на этом сегодня, то у вас это сделал бы именно дворецкий.
– Понятно, – сказал Свэггер.
– Вот еще один штамп, часто встречающийся в современном триллере: ничто не является тем, чем кажется. Герой руководствуется в своих поисках определенными знаками, не зная, что их фабрикует некий злой гений, пытающийся сбить его с верного пути и пустить по ложному следу. Подобное никогда не случается в реальной жизни, но выглядит занимательно, хотя и банально. В большинстве таких книг и фильмов драматизируется процесс, посредством которого герой разоблачает манипуляции и осознает, что происходит в действительности.
– Ясно. И если Набоков – или Найлз Гарднер – решил бы сыграть на этом, он убедил бы вас в том, что все…
– …является именно тем, чем кажется, – закончила она фразу. – По блеску в ваших глазах я заключаю, что вы уловили суть.
– Совершенно верно, мэм. Теперь я понимаю смысл «Красной Девятки». Я думал, что она означает что-то другое – например, кодовое имя агента, позывной для радиосвязи, шахматный ход, что-нибудь в этом роде. А в действительности она не означает ничего другого, кроме того, чем является. Он видел девятку красной. Он видел все девятки красными. Вот и все.
– Это буквальность, а не метафора. Таким образом, это был самый изощренный из всех кодов. Код, состоявший в том, что никакого кода нет. Кто додумался бы до этого, кроме, может быть, Боба Ли Свэггера? Ни один профессор колледжа не додумался бы до этого, поскольку ни один профессор колледжа не способен мыслить столь ясно.
– Возможно, он использовал тот же принцип, предпринимая следующий шаг. Нечто напоминает код, но таковым не является. Оно есть то, чем представляется, но вы можете смотреть на него целый день и не понимать этого. Код состоит в том, что никакого кода нет. Секрет заключается в отсутствии секрета.