Третье небо

Васютин Андрей

Сзади едва слышно затрещала ткань: сначала старушечьей куртки, потом пижамы из лаборатории.

Демьян поджался, ожидая боли.

Боли не было.

Музыкант железными пальцами покрутил его локоть в разные стороны.

– Даже немного странно, – задумчиво сказал он. – Глотаешь что-нибудь? Нюхаешь? Как ты закидываешься?

– Чё? – спросил Демьян. – Я… Вы о чём?

– Вроде говоришь как наркоман, а руки чистые. Что жрёшь? Сидишь на чём?

– На стуле, – сказал Демьян. –

То есть это… Я не наркоман. Правда. Можно чаю?

– Что ты знаешь про Анатолия Дмитриевича?

– Кто это?

– Как ты узнал, что он говорил?

– Я не знаю никого! – сказал Демьян. – Его не знаю.

– Хорошо, – сказал музыкант. – Допускаю, что по имени не знаешь. Но слова его ты слышал? А слышать ты их никак не мог. Откуда?

– В общем… – сказал Демьян, панически пытаясь придумать хоть что-нибудь правдоподобное. – Я это. Перепутали вы меня. Послышалось. Я просто был на концерте. На выступлении. Я хотел домой поехать потом.

Щека его резко вспыхнула, тошнотворный ледяной кол пронзил голову с макушки до шеи, перед глазами поплыли многослойные круги, и Демьян обнаружил, что ракурс обзора поменялся: теперь он лежал на боку. Вместе со стулом. Мир вольно и омерзительно качался, не желая останавливаться. Демьян раскрыл пошире рот, чтобы захватывать побольше воздуха, но стало хуже. Он чувствовал, что его сейчас вырвет.

– У тебя короткая память, – сказал музыкант. Он смотрел на Демьяна из далёкого космоса. – Напоминаю правило. В последний раз. Слушай внимательно. Я спрашиваю, ты отвечаешь.

– Это… – сказал Демьян. – Так я же говорю. Говорю.

– Как ты узнал его слова?

– Так это… – сказал Демьян. – Можно, я сяду? Не могу так говорить.

Музыкант рывком поднял его вместе со стулом. Одной рукой.

– Да… – сказал Демьян. – Я… В общем, я видел его воспоминания. То, что он видел, то и я видел.

– Ещё раз.

– Ну, я как бы через его глаза смотрел, – сказал Демьян, отчаянно понимая, что говорит нелепицу. – Не знаю, как сказать. Развяжите меня, пожалуйста.

– Так ты всё-таки наркоша, – задумчиво сказал музыкант. – Сейчас ответь мне чётко и понятно, как ты видел то, что видел он. Подумай, если нужно.

– Есть такие шарики, – сказал Демьян. – Если их съесть, то видишь воспоминания другого человека. Перед этим человек приезжает в ЛИПС… на Патрики… Лаборатория такая. Клиника. Там у него берут воспоминание. Оно получается как шарик. И если съесть его, то видишь то, что он видел. Понимаете? Я не специально. Я случайно. Я не знал даже. Что это он. Я у них там был. А потом сбежал. От врача от этого. От Герхарда.

Музыкант посмотрел на него, не моргая, пару секунд, а потом стремительно вышел из холодильника. Дверь щёлкнула.

–

Эй! – крикнул ему вслед Демьян. – Эй! Мне холодно тут! Пожалуйста! Пожалуйста! Зачем вы так?

Голос его утыкался в затянутые инеем стены и гас.

***

Есть время для силы и торга, а есть – для компромисса.

Есть время для преодоления трудностей, для борьбы, для сопротивления, а есть – для капитуляции.

Всё это не более чем уроки. Важно лишь, чтобы к концу урока ученик был ещё жив.

Прошло, наверное, минут пятнадцать. Или час. Или десятилетие. Демьян шевелил запястьями рук, пытаясь ослабить больно приставшую к коже липкую – даже в таком холоде – ленту, но ничего не выходило. Закручено было на совесть.

Недавние мысли о мести и заработке растворились; осталось лишь одно желание: выбраться. Любым способом. Выбраться. Выжить. А потом уже всё остальное. Ему стало очень жалко себя. За что? За что всё это?

Наконец, дверь снова открылась. Зашёл музыкант. Остановился напротив.

– Хорошо, – сказал он. – Давай продолжим.

– Я не могу, – сказал Демьян. – Дайте чего-нибудь горячего. Одеяло дайте. Грелку. Выпустите меня.

Слова получались какими-то деревянными. Тяжёлыми. Падали вниз как только пересекали границу губ.

– Что ты ещё знаешь? – спросил музыкант. – Скорее скажешь – скорее выйдешь. Говори.

– Я… – сказал Демьян. – Лаборатория. Там всё делают. С памятью.

Он вдруг, неожиданно для себя самого, заплакал. Со всхлипываниями, сиплыми втягиваниями воздуха, некрасиво и заунывно. Слёз на щеках он не чувствовал.

Музыкант молча стоял перед ним. Ничего не делал. Не говорил.

– Что ты ещё знаешь? – наконец спросил он. – Про кого ты ещё знаешь?

Демьян молчал. Капли падали ему на колени. Мыслей в голове не было.

– Если я выйду за эту дверь, – сказал музыкант, – то уже не вернусь. Ты понимаешь, что это значит?

– Да, – сказал Демьян. – Нет. Не надо. Пожалуйста. Я сказал всё, что… Давайте съездим в Балашиху. Или в лабораторию. Вы всё проверите. Всё увидите. Я вообще ничего…

– Мы съездим. Но ты нам для этого не нужен. Есть ещё что вспомнить?

– Я… Почему вы так? Меня же ищут! Точно ищут! Они найдут, обязательно! Понимаете?

– Кто?

Демьян попробовал придумать ответ, но мысли его стали вязкими, тягучими. Никак не хотели оформляться во что-то такое, что можно высказать. Растекались по внутренней стороне черепа, липли к нему.

– Тогда я пойду, – сказал музыкант.

Он сделал шаг назад.

– Я ничего не делал! – крикнул изо всех сил Демьян, но вместо крика у него вышло какое-то жалкое сипение.

Музыкант открыл дверь.